Чайна Мьевилль – Город и город (страница 20)

– Как так?

– Потому что он в это верил! Он упорядочил упоминания об Орсини, нашел новые, собрал своего рода прото-миф, а затем заново интерпретировал его в том смысле, что все это – тайна и заговор. Он… Так, здесь мне нужно более тщательно подбирать слова, инспектор, потому что я, если честно, не считаю, что Боуден действительно в это верил. Я всегда думала, что это своего рода игра. Но в книге сказано, что он в это верил. Он приехал в Уль-Кому, оттуда перебрался в Бешель, затем – не знаю как – попал между ними – законным путем, уверяю вас – несколько раз. Он утверждал, что нашел следы самого Орсини, и даже пошел дальше – заявил, что Орсини не просто место, которое некогда существовало в промежутках между Уль-Комой и Бешелем с момента их основания, сближения или расщепления (не помню, какую позицию он занимал по вопросу о Расколе): он заявил, что Орсини по-прежнему находится здесь.

– Орсини?

– Вот именно. Тайная колония. Город между городами, обитатели которого живут у всех на виду.

– Что? И чем они занимаются? И как?

– Они невидимые, словно улькомцы для бешельцев и наоборот. Ходят по невидимым улицам по ту сторону Пролома, из которых видны оба города. А чем занимаются… кто знает? У них тайные планы. Наверняка сторонники теории заговоров до сих пор спорят об этом на своих сайтах. Дэвид сказал, что отправится в Орсини и исчезнет.

– Ого.

– Вот именно – «ого». «Ого» – это точно. Знаменитая тема, погуглите ее. В общем, когда мы только познакомились, она была закоренелой боудениткой. Мне понравилось то, что она смелая и умная, что у нее свой стиль. Но Орсини – это шутка, понимаете? Мне даже показалось, что она меня разыгрывает.

– Но потом она уже этой темой не занималась?

– Ни один уважающий себя ученый не возьмет к себе аспиранта-боуденита. Я сурово поговорила с ней об этом, когда она пришла ко мне, – но она даже засмеялась, сказала, что все это в прошлом. Как я уже говорила, ее появление стало для меня сюрпризом. Моя работа не столь авангардна, как у нее.

– Фуко и Жижеки вас не привлекают?

– Я, конечно, уважаю их, но…

– Нет ли других, скажем так, теорий, которые она могла выбрать?

– Есть, но она сказала, что ей нужны реальные объекты. Я из тех ученых, которые занимаются артефактами. Мои более философски ориентированные коллеги… ну, в общем, многим из них я бы не доверила стереть грязь с амфоры. – Я рассмеялся. – Наверное, с ее точки зрения это было логично: она стремилась овладеть моими методами работы. Меня это удивило – но и обрадовало тоже. Инспектор, вы же понимаете, что это уникальные предметы?

– Думаю, да. До меня, конечно, доходили слухи.

– Про их волшебные свойства? Ах если бы, если бы. Но все равно – эти раскопки ни с чем нельзя сравнить. В этой материальной культуре вообще невозможно разобраться. В мире нет другого места, где можно выкопать нечто похожее на позднюю, просто прекрасную античность, сложные бронзовые предметы вперемешку с – ну, если честно – с разным добром из неолита. Стратиграфия тут, похоже, вообще не работает. Раньше Бол-Йе-ан приводили как доказательство, опровергающее матрицу Харриса – ошибочно, но легко понять почему. Вот почему Бол-Йе-ан так любят молодые археологи. О нем ходит множество историй, и хотя все они – выдумки, самые разные исследователи по-прежнему мечтают хоть одним глазком взглянуть на раскопки. И все же мне казалось, что Махалия обратилась бы к Дейву. Пусть даже ей бы это и не помогло.

– К Дейву? Боудену? Он жив? Он преподает?

– Жив, конечно. Но даже когда Махалия увлекалась этой темой, она не убедила бы его стать ее руководителем. Бьюсь об заклад, что она уже говорила с ним, когда только начала свои исследования. И что он быстро дал ей от ворот поворот. Он давно от всего отрекся. Спросите его. Орсини – его рок, юношеская выходка, последствия которой преследуют его всю жизнь. С тех пор он не опубликовал ничего стоящего – всю свою карьеру он был «человеком из Орсини». Он сам вам расскажет, если попросите.

– Может, и попрошу. Вы с ним знакомы?

– Он мой коллега. В мире мало археологов, специализирующихся на эпохе, предшествующей Расколу. Он тоже в «Принце Уэльском» – по крайней мере, на полставки. А живет здесь, в Уль-Коме.

Нэнси по нескольку месяцев в году жила в квартире в Уль-Коме, в университетском квартале – «Принц Уэльский» и другие канадские учреждения радостно эксплуатировали тот факт, что США (по причинам, которых теперь стыдятся даже американские правые) бойкотируют Уль-Кому. Поэтому именно Канада с энтузиазмом укрепляла научные и экономические связи с Уль-Комой.

Бешель, разумеется, дружил и с Канадой, и с США, но средства, которые они, вместе взятые, вкладывали в наш колеблющийся рынок, не шли ни в какое сравнение с инвестициями Канады в страну, которую они называли «Новым волком». А мы, наверное, были для них уличной дворнягой или тощей крысой. Большинство животных встречаются в обоих городах. Очень сложно доказать, что пугливые холодостойкие ящерицы – как часто утверждалось – живут только в трещинах бешельских домов и погибают, если их экспортировать в Уль-Кому (даже если транспортировать аккуратно, а не швырнуть, как это делают дети). Но, с другой стороны, в Бешеле ящерицы тоже гибнут в неволе. Голуби, мыши, волки, нетопыри живут в обоих городах и могут переходить из одного в другой. Однако по неписаной традиции местных волков – злобных, костлявых существ, давно адаптировавшихся к жизни на городских помойках, – обычно, хотя и бездоказательно, считают бешельскими. Только немногих из них, кто вырос до внушительных размеров и выглядит не очень мерзко, та же традиция приписывает Уль-Коме. Чтобы не переходить эту совершенно ненужную и выдуманную границу между категориями, многие жители Бешеля вообще не говорят о волках.

Я однажды спугнул парочку волков, на редкость неопрятных – бросил в них чем-то, когда они копались в мусоре на моем дворе. Мои соседи были так шокированы этим, как будто я создал пролом.

Большинство улькоманистов, как себя назвала Нэнси, жили на два дома. Она это объясняла с ноткой чувства вины в голосе: она снова и снова повторяла, что это усмешка истории – тот факт, что наиболее «жирные» места для раскопок располагались либо полностью на территории Уль-Комы, либо в пересеченных районах, где значительно преобладала улькомская земля. У «Принца Уэльского» были взаимовыгодные соглашения со многими улькомскими университетами. Дэвид Боуден большую часть года жил в Уль-Коме, а оставшееся время – в Канаде. Сейчас он находился в Уль-Коме. По словам Нэнси, у него было мало учеников и не очень большая преподавательская нагрузка, но я все равно не смог дозвониться по номеру, который она мне дала.

Я немного покопался в Сети и без труда подтвердил значительную часть того, что сообщила Изабель Нэнси. Я нашел страницу с названием диссертации Махалии (они еще не удалили ее имя из Сети и не выложили посвящения ей – но я был уверен, что это лишь вопрос времени). Я нашел список публикаций Нэнси и Дэвида Боудена. В последнем я обнаружил книгу 1975 года, о которой упоминала Нэнси, две статьи примерно того же периода, еще одна статью, опубликованную десять лет спустя, а затем уже по большей части статьи в популярных журналах, частично объединенные в один сборник.

Я нашел сайт fracturedcity.org – главный сайт тех, кто помешан на допплюр-урбаналогии, на Уль-Коме и Бешеле. (Сайт рассматривал их как единый объект для изучения. Это должно было привести в ярость даже самых вежливых жителей обоих городов, но, судя по комментариям на форуме, на сайт часто – хотя и слегка незаконно – заходили люди с обеих сторон.) На сайте обнаружились ссылки на другие сайты; многие их создатели были настолько дерзкими и уверенными в снисходительности или некомпетентности наших и улькомских цензоров, что размещали сайты на серверах с адресами. uq и. zb. Перейдя по ссылкам, я увидел несколько параграфов из «Между городом и городом». От них у меня осталось такое же впечатление, о котором говорила Нэнси.

Внезапный звонок заставил меня вздрогнуть. Я вдруг понял, что уже темно, что уже больше семи часов.

– Борлу, – сказал я, откидываясь на спинку стула.

– Господин инспектор? У нас тут ситуация. Это я, Кешория. – Агим Кешория был одним из полицейских, которых отправили в гостиницу присматривать за родителями Махалии. Я потер глаза и просмотрел свои имейлы – не упустил ли я чего? В телефонной трубке слышался какой-то шум, переполох. – Инспектор, господин Джири… Он ушел в самоволку. Блин, он… он проломился.

– Что?

– Он вышел из номера, господин инспектор.

За спиной у него кричала какая-то женщина.

– Что произошло, черт побери?

– Я не знаю, как ему удалось проскользнуть мимо нас, просто не знаю. Но отсутствовал он недолго.

– Откуда ты знаешь? Как вы его поймали?

Он снова выругался.

– Не мы поймали, а Пролом. Я звоню из машины, сэр, мы едем в аэропорт. Пролом… сопровождает нас. Куда-то. Они сказали нам, что делать. Голос, который вы слышите, – это госпожа Джири. Он должен уехать. Немедленно.

Корви ушла и не отвечала на звонки. Я взял из гаража полицейскую машину без опознавательных знаков, но включил ее истеричную сирену – ап-ап-ап, – чтобы игнорировать правила дорожного движения. (На меня распространялись только правила Бешеля, и поэтому я имел право нарушать только их, однако дорожное право – одно из тех вопросов, по которым достигнут компромисс. Надзорный комитет следит за тем, чтобы правила в Бешеле и Уль-Коме были очень похожи друг на друга. Хотя наши традиции движения по дорогам отличаются, но ради пешеходов и автомобилистов, которые вынуждены – не-видя – иметь дело с большим потоком иностранного транспорта, наши и их автомобили движутся с сопоставимыми скоростями и похожим образом. Мы все учимся тактично уклоняться от машин аварийных служб нашего соседа и наших собственных.)