Чайлд М. – Город, где забывают говорить (страница 7)

Тимофей задумался. Он вспомнил маму, которая мечтает петь колыбельные. Вспомнил Серёжку и Дашу, которые не могут сказать ни слова, но поддерживают его. Вспомнил всех детей Вербилок, которые рождаются, учатся говорить, а потом замолкают навсегда. И понял: да, готов.

— Готов, — твёрдо сказал он. — Я должен попробовать. Иначе зачем всё это?

Агафья долго смотрела на него, а потом улыбнулась. Улыбка у неё была тёплая, как летнее солнце.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я помогу тебе. Расскажу то, что знаю. Слушай.

Она поправила плащ и начала свой рассказ.

— Давным-давно, задолго до того, как первые поселенцы пришли в эти края, здесь жил древний народ. Они поклонялись Слову как божеству. Они верили, что каждое произнесённое слово обладает творящей силой. Словом можно исцелить, словом можно убить, словом можно создать целый мир. Этот народ построил подземный храм, чтобы сохранять самые важные слова. Они записывали их на камнях, и камни начинали светиться. Шли века, народ ушёл, но храм остался. И его сила никуда не делась. Первые поселенцы Вербилок обнаружили храм и испугались его силы. Они решили, что если не ограничить использование слов, то люди могут навредить друг другу или самим себе. Ведь слово, сказанное в гневе или с дурным умыслом, здесь обретает особую мощь. Представляешь, что могло бы случиться, если бы кто-то в сердцах пожелал соседу зла? Это желание могло бы исполниться.

Тимофей поёжился. Он представил, как страшно жить в месте, где любое грубое слово может стать реальностью.

— Поэтому они заключили договор с храмом, — продолжала Агафья. — Они добровольно ограничили свою речь, чтобы обезопасить себя и своих потомков. Дети отдают голос в десять лет — это самая большая жертва, но она же и самая надёжная защита. Пока дети замолкают, храм получает силу для поддержания равновесия. Но в договоре была одна лазейка. Тот, кто придёт после и чьё сердце будет чистым, а намерения — благородными, сможет изменить условия. Для этого нужно произнести слово, которое перевесит все остальные. Слово, которое объединит сердца всех жителей. Не просто «любовь» или «счастье», а что-то более глубокое, идущее от самой сути этого места.

— Но что это за слово? — в отчаянии спросил Тимофей. — Как его найти?

— Его нельзя найти в книгах или в чужих рассказах, — ответила Агафья. — Оно должно родиться из твоего опыта, из твоих наблюдений за жизнью города и его жителей. Ты должен прожить этот месяц так, как не жил никогда раньше. Смотреть, слушать, чувствовать. И тогда слово само откроется тебе. А я помогу, чем смогу. Например, расскажу тебе о людях, которые пытались сделать то же самое до тебя.

— Вы знаете о Вере Снегирёвой? — быстро спросил Тимофей.

Агафья удивлённо вскинула брови.

— Откуда ты знаешь о Вере?

Тимофей достал из сумки дневник.

— Серёжка нашёл его на лодочной станции. Вера писала его сорок лет назад. Она тоже искала храм и хотела вернуть голос людям. Но она пропала. Последняя запись — она собиралась спуститься в колодец и не вернулась.

Агафья взяла дневник, бережно, словно величайшую драгоценность, и пролистала.

— Вера... — прошептала она. — Я знала Веру. Она была моей подругой. Мы вместе искали ответы. Но потом я ушла из города, а она осталась. Я думала, что она смирилась, как все. А она, оказывается, продолжала поиски.

— Что с ней случилось? — спросил Тимофей.

Агафья закрыла дневник и посмотрела куда-то вдаль, сквозь пелену дождя.

— Не знаю, — честно ответила она. — Я потеряла с ней связь. Но, судя по дневнику, она спустилась в храм и не вернулась. Может быть, она осталась там. Может быть, стала частью храма. Я слышала легенды, что те, кто пытается нарушить договор без правильного слова, остаются в храме навсегда, превращаясь в камни-слова.

Тимофея пробрала дрожь. Он представил Веру, застывшую среди светящихся камней, и ему стало жутко.

— Но ты не бойся, — поспешно добавила Агафья. — У тебя есть то, чего не было у Веры. Ты — последний. Голос последнего имеет особую силу. И у тебя есть друзья, которые тебе помогают. Вера была одна. А ты — нет.

Она вернула ему дневник и поднялась.

— Мне пора. Завтра я снова приду сюда в это же время. Ты расскажешь мне, что узнал в архиве и что придумали твои друзья. А пока — думай. Наблюдай. Слушай тишину. В ней тоже есть слова, нужно только уметь их расслышать.

Агафья накинула капюшон и ушла по тропинке, ведущей прочь от города, к ручью, за которым начиналась свобода говорить. Тимофей ещё долго сидел под дубом, переваривая услышанное. Потом встал и побрёл домой. Вечерело. В окнах домов зажигались огни. Город готовился ко сну, окутанный привычной тишиной.

На следующий день Тимофей, Серёжка и Даша собрались в беседке. Тимофей рассказал о находке в архиве и о встрече с Агафьей. Даша слушала, широко раскрыв глаза, и даже несколько раз ахнула, забыв, что не может издать ни звука. Когда Тимофей закончил, она схватила карандаш и написала:

«Значит, нам нужно узнать, что важно для всех жителей? Я знаю, как это сделать!»

Она достала из своего альбома большой лист плотной бумаги, который, видимо, припасла заранее, и написала вверху печатными буквами: «ЧТО ДЛЯ ВАС САМОЕ ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ? НАРИСУЙТЕ ИЛИ НАПИШИТЕ ЗДЕСЬ».

— Ты хочешь, чтобы люди заполнили этот лист? — спросил Тимофей.

Даша кивнула и написала:

«Повесим его на центральной площади. Рядом положим карандаши и краски. Каждый, кто захочет, сможет оставить свой ответ. Может быть, так мы поймём, что объединяет всех».

Идея была смелой и немного наивной, но Тимофею она понравилась. В конце концов, что они теряли?

— Давайте попробуем, — согласился он. — Только нужно сделать это так, чтобы взрослые не испугались и не запретили.

Серёжка написал:

«Можно попросить мою бабушку помочь. Она работает в библиотеке на площади. Она добрая и, хотя почти не говорит, всё понимает. Она разрешит повесить лист на дверях библиотеки».

Так они и поступили. В тот же день, ближе к вечеру, когда на центральной площади было больше всего народу, они пришли к библиотеке. Бабушка Серёжки, маленькая сухонькая старушка с очень внимательными глазами, молча выслушала сбивчивые объяснения Тимофея (Серёжка и Даша активно кивали и показывали на лист), а потом улыбнулась и сама прикрепила лист к двери библиотеки. Рядом она поставила жестяную банку с цветными карандашами и мелками.

Первыми к листу подошли, конечно, дети. Те, кто ещё не достиг десяти лет и мог говорить. Они с радостью начали рисовать: солнышко, домик, маму с папой, собачку, мороженое. Тимофей смотрел на их рисунки и улыбался. Для малышей самым главным было то, что их окружало здесь и сейчас: семья, дом, сладости, игры.

Потом стали подходить взрослые. Сначала они с недоверием косились на лист, читали вопрос, хмурились. Но потом, видя, что другие что-то рисуют или пишут, тоже брали карандаши. Кто-то рисовал дерево (и Тимофей вспомнил древо с корнями), кто-то — реку, кто-то — звезду. Один пожилой мужчина долго стоял, думал, а потом написал печатными буквами одно слово: «ПАМЯТЬ». Женщина с тяжёлыми сумками нарисовала хлеб. Молодая пара, держась за руки, изобразила сердце, внутри которого было написано «МЫ».

Тимофей, Серёжка и Даша стояли поодаль и наблюдали. Даша делала быстрые наброски в своём альбоме, фиксируя всё, что появлялось на большом листе. Тимофей пытался найти закономерность, что-то общее во всех этих рисунках и словах. Но ответы были слишком разными. «Семья», «Здоровье», «Покой», «Радость», «Солнце», «Вера», «Надежда», «Любовь» — все эти слова, конечно, были важны, но ни одно из них не казалось тем самым, единственным, которое могло бы объединить всех.

Вдруг к листу подошёл человек, которого Тимофей сразу узнал. Это был старый учитель истории, Иван Петрович, которого в городе называли просто Петрович. Ему было далеко за восемьдесят, он ходил с палочкой и почти никогда не выходил из дома. Говорили, что он один из немногих, кто ещё помнит времена, когда в Вербилках говорили свободно. Петрович долго смотрел на лист, потом взял чёрный мелок и написал в самом центре, крупно, так, чтобы все видели: «СВОБОДА».

Тимофей прочитал это слово, и что-то внутри него отозвалось. Свобода. Свобода говорить. Свобода быть собой. Свобода выбирать. Может быть, именно этого и лишены жители Вербилок? И именно это они ценят больше всего, даже если не осознают?

Петрович обернулся и встретился взглядом с Тимофеем. Старик едва заметно кивнул, словно подтверждая догадку мальчика, и медленно пошёл прочь, опираясь на палочку.

К вечеру лист был заполнен почти полностью. Рисунки и слова громоздились друг на друга, сливаясь в пёстрое полотно человеческих желаний и надежд. Тимофей, Серёжка и Даша сняли лист и унесли в беседку, чтобы внимательно изучить.

Даша разложила лист на скамейке и написала:

«Смотрите, сколько всего! Как выбрать одно?»

Тимофей задумался. Он вспомнил слова Агафьи о том, что слово должно родиться из его собственного опыта. Может быть, лист не даст ему готового ответа, но он покажет направление. Он укажет на то, что волнует людей больше всего.

Серёжка вдруг ткнул пальцем в рисунок, сделанный кем-то в уголке листа. Это был маленький, почти незаметный рисунок: росток, пробивающийся сквозь камень. И подпись: «Жизнь».