Чайлд М. – Город, где забывают говорить (страница 5)

— Тебе было страшно? — спросил Тимофей, чувствуя, как сжимается сердце.

— Сначала да. Очень страшно. Я плакала по ночам, но даже плакать получалось беззвучно. А потом... потом привыкла. Все привыкают. Взрослые говорят, что это естественно. Что так устроен мир. И ты перестаёшь задавать вопросы. Просто живёшь и молчишь.

— Но ведь это неправильно! — воскликнул Тимофей. — Так не должно быть! Слова — это же... это же самое главное, что у нас есть!

Мама посмотрела на него долгим взглядом, полным какой-то щемящей нежности и грусти одновременно.

— Ты прав, Тимоша, — сказала она. — Слова — это главное. Но люди забыли об этом. Или заставили себя забыть, потому что помнить слишком больно. Когда ты замолкаешь, ты как будто теряешь часть себя. И чтобы не сойти с ума, ты убеждаешь себя, что эта часть была не так уж и важна. Но где-то глубоко внутри ты знаешь, что это неправда.

Тимофей слушал, затаив дыхание. Никогда раньше мама не говорила с ним так откровенно. Видимо, его вчерашняя просьба «давай поговорим» пробудила в ней что-то давно забытое, спящее под толщей лет молчания.

— Мам, — сказал он, решившись, — а если бы был способ всё исправить? Вернуть людям голос? Чтобы никто больше не замолкал в десять лет?

Мама резко повернулась к нему. В её глазах промелькнуло что-то похожее на испуг.

— О чём ты говоришь, Тимофей? — спросила она, и голос её дрогнул.

Тимофей на мгновение заколебался. Стоит ли рассказывать ей о храме? О древнем договоре? О том, что он, возможно, единственный, кто может всё изменить? Он посмотрел в мамины глаза и решил, что пока не время. Она может испугаться, попытаться остановить его. А он должен действовать.

— Я просто подумал, — сказал он, отводя взгляд. — А вдруг есть? Вдруг можно что-то сделать?

Мама ещё несколько секунд пристально смотрела на него, а потом перевела взгляд на реку.

— Иногда мне снятся сны, — сказала она тихо. — В этих снах я снова говорю. Свободно, легко, как в детстве. Я рассказываю тебе сказки, пою песни, спорю с твоим папой о всяких пустяках. И когда я просыпаюсь, я чувствую такую пустоту, что хочется выть. Но я не могу даже завыть. Потому что голоса нет.

Тимофей почувствовал, как к горлу подступает комок. Он придвинулся к маме и обнял её крепко-крепко.

— Я люблю тебя, мам, — сказал он. — И я обещаю тебе... обещаю, что когда-нибудь ты снова сможешь петь свои колыбельные.

Мама ничего не ответила, только погладила его по голове. Они просидели так ещё долго, глядя на реку, и каждый думал о своём. Тимофей думал о том, какое слово ему предстоит найти. Мама, наверное, вспоминала колыбельные своей матери и мечтала о невозможном.

После обеда Тимофей отправился на поиски Серёжки и Даши. Он нашёл их в старом заброшенном саду на окраине города, где среди зарослей сирени и шиповника пряталась покосившаяся деревянная беседка. Это было их тайное место, где они собирались ещё до того, как Серёжка и Даша замолчали. Тогда они играли здесь в пиратов, строили шалаши и рассказывали друг другу страшные истории. Теперь беседка стала местом молчаливых встреч, где они общались с помощью записок, рисунков и жестов.

Когда Тимофей подошёл, Серёжка и Даша уже ждали его. Серёжка сидел на шаткой скамейке и что-то вырезал перочинным ножиком из деревянной чурочки. Даша, как обычно, рисовала в своём альбоме. Увидев Тимофея, она отложила карандаш и вопросительно посмотрела на него.

— Я должен вам кое-что рассказать, — начал Тимофей, усаживаясь напротив. — То, что случилось вчера в колодце... Это было по-настоящему. Храм существует. И я узнал, почему люди в Вербилках теряют голос.

Он подробно пересказал всё, что услышал от голоса в книге. О древнем договоре, о том, что каждое сказанное слово становится камнем в подземном храме, о том, что он — последний, чей голос ещё свободен, и что у него есть выбор: либо смириться и замолчать, как все, либо попытаться разрушить договор, произнеся последнее, самое важное слово.

Серёжка и Даша слушали с огромным вниманием. Когда Тимофей закончил, в беседке повисла тишина, нарушаемая только стрёкотом кузнечиков. Потом Даша взяла свой альбом и быстро написала на чистом листе:

«Ты правда хочешь это сделать? Ты понимаешь, что потеряешь голос навсегда?»

Тимофей прочитал и кивнул.

— Понимаю. Но если я ничего не сделаю, через месяц я всё равно замолчу. И тогда уже ничего не изменить. А так... так у меня есть шанс вернуть голос всем. Тебе, Серёже, маме, папе, всем жителям Вербилок. Разве это не стоит моего голоса?

Серёжка перестал строгать чурочку и написал на обрывке бумаги, который достал из кармана:

«Я пойду с тобой. До конца».

Тимофей улыбнулся и пожал другу руку. Даша тем временем снова застрочила карандашом:

«Я тоже. Но нам нужно понять, что это за слово. Нельзя ошибиться. Если ты скажешь не то, всё может стать ещё хуже».

— Я знаю, — согласился Тимофей. — Именно поэтому я хочу, чтобы мы вместе искали. У нас есть чуть больше месяца. За это время я должен понять, какое слово самое важное. Не только для меня, но и для всех.

Даша задумалась, а потом перевернула страницу и начала рисовать. Тимофей и Серёжка смотрели, как под её карандашом возникает изображение дерева с раскидистыми ветвями — того самого древа, которое было на обложке дневника Веры и на арке подземного храма. Даша рисовала быстро, но очень точно. Вскоре на бумаге появилось могучее дерево, корни которого уходили глубоко в землю, а ветви тянулись к небу. На каждой ветви она изобразила по несколько плодов, похожих на яблоки, но внутри каждого плода было написано какое-то слово: «Мама», «Дом», «Друг», «Вера», «Надежда», «Любовь».

Даша показала рисунок и написала внизу:

«Может быть, слово — как плод этого дерева? Оно должно созреть. Его нельзя придумать просто так. Оно должно вырасти из твоей жизни, из того, что для тебя действительно важно».

Тимофей долго смотрел на рисунок. Ему казалось, что Даша попала в самую точку. Слово нельзя просто взять из головы или из книжки. Оно должно прийти из сердца, из всего пережитого и прочувствованного.

— Ты права, — сказал он. — Мне нужно... не знаю, как это сказать... прожить этот месяц по-особенному. Внимательно. Замечать всё, что происходит вокруг. Слушать людей, даже если они молчат. Может быть, тогда слово само откроется мне.

Серёжка вдруг оживился и написал:

«Я знаю, с чего начать. В городе есть старый архив. Там хранятся документы с самого основания Вербилок. Мой дед там работал. Я могу провести тебя».

— Архив? — переспросил Тимофей. — А зачем нам архив?

Серёжка написал:

«Чтобы понять, откуда взялся договор. Кто его заключил и почему. Может быть, там есть подсказка, какое слово нужно сказать, чтобы его разрушить».

Эта идея показалась Тимофею замечательной. Если они узнают происхождение договора, им будет легче понять, как его расторгнуть.

— Отлично, — сказал он. — Когда пойдём?

«Завтра утром», — написал Серёжка. — «Я знаю, где ключ от архива. Дед прятал его в сарае».

Даша нарисовала улыбающуюся рожицу и написала:

«А я пока поищу ещё что-нибудь про Веру Снегирёву. Может, у неё были родственники в городе. Или друзья. Кто-то, кто мог бы рассказать о ней».

Так они и договорились. Тимофей чувствовал прилив сил и решимости. Рядом с такими друзьями, как Серёжка и Даша, даже самая трудная задача казалась выполнимой.

Вечером Тимофей вернулся домой. Он поужинал вместе с родителями в почти полной тишине — папа только кивал, мама изредка роняла короткие «вкусно» или «хватит», а Тимофей, памятуя о том, что каждое слово теперь на счету, старался говорить по делу. После ужина он поднялся в свою комнату, сел на кровать и снова достал дневник Веры.

Он перечитывал его уже, наверное, в пятый раз, надеясь найти что-то, что упустил раньше. И вдруг его внимание привлекла одна деталь. На полях одной из страниц, где Вера описывала свои чувства после потери голоса, были нарисованы крошечные значки. Раньше он принимал их за случайные чернильные кляксы или узоры, но теперь, присмотревшись, понял, что это буквы. Очень мелкие, почти неразличимые. Он поднёс тетрадь ближе к лампе и разобрал: «Ищи в корнях».

«Ищи в корнях». Что это могло значить? Корни дерева? Корни слов? Корни города?

Тимофей вспомнил рисунок Даши — дерево с корнями, уходящими глубоко под землю. Может быть, Вера хотела сказать, что разгадка таится где-то в прошлом, у истоков? В архиве, например? Или буквально — под землёй, в подземном храме, который она называла «корнями мира»?

Он решил, что завтра в архиве обязательно поищет что-нибудь, связанное с «корнями».

За окном стемнело. Тимофей уже собирался ложиться спать, как вдруг услышал странный звук. Кто-то тихо постучал в стекло. Он вздрогнул и посмотрел в окно. На фоне тёмного сада он увидел силуэт. Высокий, в длинном плаще с капюшоном. Тот самый, который он видел у колодца в первую ночь!

Сердце Тимофея ушло в пятки. Он хотел закричать, позвать папу, но любопытство и какое-то странное чувство, что этот человек не желает ему зла, остановили его. Фигура снова постучала, на этот раз настойчивее, и поманила рукой.

Тимофей, сам не понимая, что делает, подошёл к окну и открыл его. Ночной воздух ворвался в комнату, принося запах сырой земли и осенних листьев. Фигура откинула капюшон, и Тимофей увидел лицо старой женщины. У неё были седые волосы, собранные в пучок, и очень живые, яркие глаза, которые светились в темноте, как у кошки.