Чарльз Весс – Королева Летних Сумерек (страница 46)

– Но я справлюсь, ведь иначе-то никак.

После втирания мази мамаша Хэйнтер и Маири осторожно поглядели на Джанет, которая сидела, все так же погруженная в мысли. Тогда Бутылочная Ведьма заговорила с ней тихим, взвешенным голосом; от внезапности Джанет вздрогнула.

– Среди нас, – сказала ведунья, – мало найдется таких, кто держал бы данное слово так честно, как Томас. Он сделал выбор, который, возможно, тебе трудно понять, но не мне.

Джанет горько усмехнулась:

– Его обет кажется мне абсурдным.

Маири с ласковым укором заметила:

– Дорогая моя, ты в самом деле не воздаешь ему должное за все, что он сделал для нас. – И с грустной улыбкой добавила: – Твой Томас кажется мне хорошим человеком. И даже похож на Джона, по крайней мере, каким я когда-то его знала.

Резкий смех Джанет прервал ностальгические размышления матери.

– Похожи? Эти двое? – И словно спохватившись, добавила: – Надо будет взглянуть, правда же? Если мы, конечно, когда-нибудь вернемся домой, – завершила она, бросив взгляд на ведунью.

В ответ мамаша Хэйнтер дала расплывчатое обещание:

– Всему свое время, мои милые. Всему свой черед.

Маири подавленно опустила глаза и вздохнула:

– Я бы так хотела снова увидеть моего Джона… раствориться в его объятиях.

Джанет пильнула ведьму взглядом и спросила с ноткой гнева:

– Когда ж мы наконец расквитаемся с этой вашей королевой?

Ведьма фыркнула:

– С моей Королевой? Я их не нарекаю и не назначаю. Да и королей, к слову, тоже.

Затем, посмеиваясь над их замешательством, она продолжила:

– Я лишь силюсь подлечивать то, что нуждается в исцелении. Таков мой долг, бренные. И я никогда от него не отлынивала, хоть уж и лет прожито немерено, а звезды в небе тускнеют от старости. Эта земля нуждается в своей Королеве, и потому я чем могу помогаю ей воссоздаться. Единственно с этой целью.

Мамаша Хэйнтер приумолкла, а затем с усталым вздохом добавила:

– Только я последняя в своем роде. Уйду на запад – кто ж тогда останется исцелять тех, у кого в этом нужда? Кто будет собирать воедино то, что разорвано на части?

Старшая смертная неуверенно предположила:

– Может, те две лисички?

– Ну уж нет. Эти хитрюги держатся за пределами любой истории, которая когда-либо случалась…

Тут старая ведьма отбросила свою меланхолию и хохотнула:

– Ну что это я о себе да о себе? Тут вокруг вон какая паутина, которую надлежит распутать и подвести к надлежащему концу. И кто это сделает, как не мы?

Маири указала на лес вокруг, мерцающий странными, текучими переливами красок, недоступных человеческому глазу или толкованию.

– И все же мне бы так хотелось возвратиться в свой мир, вновь увидеть свой дом.

Ведунья усмехнулась:

– Еще увидишь, золотинка моя. Уж хотя бы это, наверно, я могу тебе обещать.

Поднявшись на ноги, ведунья уже властным тоном сказала:

– Что-то наш рыцарь запропастился. Уж не заплутал ли в чащобе? Ладно. Отдыхайте тут да отлеживайтесь, пока я не вернусь.

Она строго поглядела на Джанет:

– Лучше держаться всем вместе, если хотим уцелеть в этом путешествии.

Какое-то время спустя ведунья отыскала Рыцаря Розы, который уныло горбился на коленях посреди полянки. Рядом валялась охапка собранного для костра хвороста; судя по разлету хворостин, он кинул их в сердцах, вряд ли думая поднимать. Руки глубоко ушли в наносы сухой листвы; он словно пытался ухватиться за яркость новой жизни, что растекалась под ними снизу. Ноздри наполняла душистость свежей зелени и растущих побегов, пока еще остающихся под защитным слоем ржавых листьев.

От хруста ветки под ногой Томас поднял голову. Его лицо было искажено страданием.

– Матушка Хэйнтер! Неужели Джанет никогда не поймет, что я не могу просто взять и отказаться от своего обетования Королеве?

– Представь себе, нет. Она родилась в мире, сильно отличающемся от твоего. У людей совершенно иные ценности. И если вы хотите жить душа в душу, вам надо каким-то образом преодолеть эту пропасть.

Томас обвел рукой укрывавшие поляну деревья, мягко покачивающиеся на ветру.

– Там, в землях за пределами этих вечных сумерек, я взращивался для того, чтобы встать во главе своего клана. И всю мою недолгую жизнь там я считал и искренне верил, что о моем качестве как мужчины будут судить по твердости даваемого мной слова.

И слово это, данное в торжественную минуту, никогда не подлежало бездумному размену на кичливое бахвальство, чтобы польстить самому себе.

Я видел почтение и преданность в глазах всех, кто именовал лэрдом[7] моего отца, истинного хозяина своему слову. И такого же отношения я желал для себя. Учась на его примере, я знал, что должен сдерживать любое данное обещание, независимо от того, какие трудности это сулит.

Между тем жизнь в высокогорье была тяжелой, и простых удовольствий по пальцам перечесть, даже для наследника лэрда. К тому же над нашим житием железной рукой властвовала Церковь, особую неодобрительность питая ко всему, что так или иначе относилось к мирским усладам.

Однако я был молод, с присущими молодому человеку желаниями, и у меня появилась зазноба – Анна, дочь кузнеца. Мы полюбили друг друга, и я, глупый юнец, поклялся ей в верности, не спросивши согласия у моей семьи или священника.

Когда отец прознал об этом, гнев его не знал границ. Разъяренный тем, что его единственный сын сгубил свое будущее, швырнув его к ногам женщины столь низменного происхождения, он запер меня в башне, а единственный от нее ключ повесил себе на шею.

В том заточении я провел несколько изнурительных дней. А потому, когда за мной пришли, я вначале испытал облегчение. Но меня грубо скрутили и поволокли в церковь, где я услышал наши с Анной имена, произнесенные с амвона в длинном перечне других, которых наш священник счел лишенными господней милости. Любой упомянутый в нем больше не мог рассчитывать на радушие клана, пока не исповедается в своем грехе. Настояние отца на том, чтобы я тотчас нарушил свою клятву перед возлюбленной, было еще более тяжким и, на мой взгляд, непростительным грехом. Когда я отказался, отец лишил ее семью надела и изгнал со своих земель.

В пылу праведного гнева я отказался от общения с отцом, матерью и вообще со всей семьей, свои дни предпочитая коротать в башне.

Так длилось, пока не настал день, когда меня снова вывели, посадили на коня и протрубили начало охоты. Тогда мы с отцом выехали вместе в последний раз. Возможно, он думал, что время, проведенное в одиночестве, смягчило мое сердце по отношению к нему. Или что, чувствуя весь клан вокруг себя, я смогу прийти к осознанию величины того, что я теряю. Теперь этого уже не узнать.

В течение того долгого дня ярость во мне не ослабевала. Но даже она не застила безрассудство моего отца. В своей жажде к убийству он вновь и вновь вынуждал своего измотанного скакуна перемахивать изгороди и кустарники, которые были чересчур высоки. Мы приблизились к одному из тех, который, как я знал, имеет на своей слепой стороне крутой уклон. Потому я, даже связанный, повернул своего коня наперерез отцову и сам совершил тот рискованный прыжок. В прыжке я соскользнул с седла и ждал, что вот-вот грянусь о гибельную твердь, но тут меня подхватила Королева Летних Сумерек и благополучно перенесла в другое место.

Она и ее двор совершенно очаровали меня своей свободой, в том числе и нравов. Поглощенный жаждой обладания красотой Королевы и искусом, который предлагало ее вечно юное тело, я отбросил все мысли о моей потерянной любви, семье и клане. Невыразимо чувственные утехи плоти дарили мне полное забвение в ее теплых раскрытых объятиях.

Но в конце концов даже там, в вечной Стране Фэй, бессчетные годы стали меня тяготить, а сердце изнывать. Я даже не знал, почему. И только когда ты отправила меня бродить между двумя мирами, я вновь вдохнул сладкий бренный воздух моего высокогорья.

А когда я опять увидел тот неистовый огонь в глазах моих собратьев-горцев и ощутил жадное любопытство их сердец, это чувство воззвало ко мне. Тогда я понял, что на самом деле принадлежу той земле, где родился. Но одновременно с тем я не отступился от клятвы верного служения Королеве, во имя ее восстановления.

И поступившись своим словом однажды, я не желал допустить повтора, ведь я верую, что буду доподлинно проклят, если поддамся соблазну.

Но мои поиски привели меня к бренной по имени Джанет Рэйвенскрофт. Вот тогда вся моя уверенность развеялась. Мое первое влечение к ней быстро переросло в любовь, и казалось, что она испытывает ко мне взаимность. Но сейчас между нами одно лишь смятение и гнев. Так как же мне теперь служить одновременно и Королеве и женщине, которую я люблю? Скажи мне, ведунья!

– Вопрос в самом деле непростой, сэр Рыцарь. Давай-ка мы оба над этим поразмыслим, хорошо?

31

Когда путники наконец вышли из лесного массива и остановились на холме, откуда открывался вид на обширную холмистую равнину, простершуюся к Королевскому городу, сердце у Томаса радостно взнялось. Почернелая трава и усохшие деревья в низовье вновь зеленели. Пологие холмы тянулись насколько хватало глаз, оплетенные сверкающими струями ручьев и в обрамлении статных дубов с пышными кронами. В вышине переливались голоса птиц, радуя сердце веселым заливистым щебетом.

Учитывая, какую даль еще предстояло одолеть, Бутылочная Ведьма, морщась, неловко переместила свою ношу с одного плеча на другое. Маири только сейчас заметила на ее коже красноватые рубцы от ремней и спросила: