Чарльз Весс – Королева Летних Сумерек (страница 27)

– Она привела меня в свой дворец из мрамора и розового камня. Там я был поражен окружающей меня красотой, но больше всего ею самой. – Томас сделал паузу, тщательно взвешивая слова. – Джанет, ты должна меня простить, но я стал ее любовником. Кажется, всего одним из длинной череды многих.

Голос Томаса дрогнул от вопроса, который, похоже, он сам не раз задавал себе прежде:

– Не знаю, отчего она выбрала именно меня. Может статься, что когда ты живешь почти вечной жизнью фэя, то быстрое, жаркое биение человеческого сердца влечет тебя неодолимым соблазном.

Джанет подалась ближе и прошептала:

– Возможно, это произошло как раз из-за того, кто ты есть – рыцарь тех давних времен – независимо от того, носишь ты доспехи или нет.

Он пожал плечами.

– Но по мере того, как все дальше тянулись годы, на сердце у меня становилось неспокойно. Я начал использовать всякий предлог, чтобы отлучиться с ее двора. На охоту, за приключениями. Выслеживал в горах гоблинов. Сражал великанов в великом лесу, что покрывал большую часть ее сумеречных земель.

И вот настал день, когда я, вернувшись, не застал ее больше на великом троне. Несмотря на все мои поиски, я так и не нашел ни ее, ни кого-либо из ее двора. Тогда меня отправили сюда, в мир бренных, где я родился, чтобы разыскать ее. И ступая по следам отрадных воспоминаний о моей прошлой жизни, я решил отыскать своего отца и семью, думая, что попаду в их объятия, а радушие согреет меня своим теплом.

Джанет вздрогнула, видя, как лицо Тома исказилось смятением. Она взяла его руки в свои. Том продолжал:

– Когда я наконец разыскал свое родовое гнездо, ныне известное как Картер-Холл, то застал его в запустении, а вся моя семья, оказалось, давно умерла и погребена. Надгробия их были древними, а имена стерлись от ветра и дождя.

– Томас, сколько же тебе лет? – с тихой робостью спросила Джанет.

– Не знаю, – вздохнул Томас. – В Стране Фэй суток как таковых нет. Нет счета ни месяцам, ни годам. Одни лишь вечные мягкие сумерки, и лишь медленный наплыв и уход луны позволяют судить о каком-либо течении времени. Мне едва минуло семнадцать, когда я отправился на ту свою последнюю охоту с отцом, но с уверенностью могу сказать, что живу на свете дольше, чем любой из живущих ныне людей.

Видя на ее губах вкрадчивую улыбку, Том спросил:

– У миледи это не вызывает нареканий?

Улыбка Джанет сделалась шире.

– Забавно. Мне никогда особо не нравились парни моложе меня, а тебе только что исполнилось семнадцать… На год младше меня, но… это же только в человеческих годах, правда?

Нежным, бережным движением он сжал ей руки.

– В тот самый день, когда я увидел могилы своих родных, я натолкнулся на молодую девушку, которая нуждалась в моей помощи. И я ей помог. С великим удовольствием. Теперь я понимаю, что сначала мой интерес привлек тот проблеск Королевы в ее глазах. Но затем эта девушка покорила мое сердце, а также всякую мою мысль наяву и во сне.

Вспоминая ту ночь, Джанет осторожно спросила:

– Но ведь ты все еще любишь свою королеву?

В ответ Томас мягко улыбнулся.

– Когда-то любил, давным-давно. Но ни один из бренных никогда не сможет по-настоящему полюбить творение Страны Фэй, что живет тысячу раз по тысяче лет. Я еще тогда начал задумываться о том, отчего у меня на сердце стало неспокойно. Почему я все больше и больше времени стал проводить вдали от прелестей ее двора. И теперь свой ответ я нашел. Я искал кого-то, кто бы наполнил мое сердце живой радостью и весельем. – Том не отрывал глаз от Джанет. – И теперь я понял, почему мне хотелось покинуть ее двор.

Глядя на него лучащимися глазами, Джанет произнесла:

– Том, какой бы жутковатой я ни считала ту твою королеву, но я смотрела ее глазами и видела свое отражение в твоих. Она… она очень красива. Черты ее такие… роскошно золотистые, что как будто сияют. Как ты можешь даже глядеть на меня после того, как знал ее так близко?

– Да, она красива, но и столь же холодна. А в глубине твоих глаз, в самом твоем сердце я вижу, несмотря на всю твою горячность, столько тепла… И это ты, Джанет Рэйвенскрофт. И только тебя я люблю.

Джанет припала к его шее, уткнувшись носом в длинные распущенные волосы.

– Томас, мне так многое нужно тебе сказать… Задать еще кучу вопросов. Но прямо сейчас я так чертовски измотана, что даже не могу ясно мыслить.

– Миледи, я всецело в вашем распоряжении.

– Давай без церемоний. Просто обними меня. Вот так. Просто обними и никогда не выпускай.

Джанет обратила к нему свое лицо с приветливо светящимися глазами. Ее губы дрожали; она нежно притянула его к себе. Их губы слились в упоительном поцелуе, который, казалось, длился вечно. И был он отнюдь не один.

К внутренней осыпающейся стене каменной твердыни Повелителя Тьмы лепилась малоприметная лачуга, в которой порой жила и практиковала свое ремесло ведунья-травница, известная как мамаша Хэйнтер.

Сейчас она горбилась над небольшим очагом, что днем и ночью горел по центру единственной комнаты, которую ведунья именовала своим домом. Дым от этого огня медленно всходил вверх, мимо тяжелых деревянных стропил, и в конце концов улетучивался через дыру в почернелой крыше.

Полки, занимавшие каждый сантиметр пространства на стенах, были заставлены всевозможными бутылочками, пузырьками и склянками – зелеными, иногда синими, но в основном буроватыми, словно опавшие листья зимой. В каждой такой склянке содержалось по крайней мере несколько капель жидкостей, которые в лучшие времена позволяли ведьме сводить концы с концами, а порой и пригождались тем, кто за ними приходил.

В одной из стен скрывалась небольшая ниша, а в ней – устеленный соломой топчан, на котором ведьма проводила большую часть каждого долгого дня в этом унылом царстве тьмы. Терпеливо ожидая… чего?

Мамаша Хэйнтер была мудрее и хитрее всех, за исключением немногих, кто приходил к ней в гости; поэтому, когда дверь в ее опрятное жилище распахнулась и через порог ввалился Охотник, она, похоже, не очень-то и удивилась.

Своим единственным целым глазом она оглядела фигуру в коже, его рану, а также четырех огромных охотничьих зверей, что беспокойно рыскали позади него.

Недвижный воздух всколыхнулся ее сиплым пронзительным возгласом:

– Охотник, я сделаю все, что ты захочешь! Разумеется, в пределах разумного. Только умоляю, не заводи в мой дом своих зверей. Они загадят мои половики, и их потом сам бес не отстирает.

Захлопнув за собой дверь, Охотник беспомощно упал на один из половиков, расстеленных на земляном полу. Из его стиснутых зубов наружу вырвалось всего одно слово:

– Железо.

Улыбнувшись своему пациенту, ведунья позволила себе проявить немного сочувствия.

– Тю-тю-тю, никак болит? – Не дождавшись ответа, она сказала: – Ну, тогда давай для начала посмотрим.

Столь же охватистая, сколь и приземистая, мамаша Хэйнтер оглядела дрожащую фигуру у своих ног. Лицо Охотника сводила гримаса боли. Между тем старуха нагнулась, внимательно осматривая его все еще кровоточащую рану. Подобные раны ведьма-травница видала и прежде, а потому знала, как быстро по пятам за ними может следовать смерть. Тем не менее в ее движениях спешки не было.

– Для начала, сэр Охотник, давай подумаем о моей плате. Столь бедную убогую вдовицу, как я, не следует просить делать подобные вещи забесплатно. Ведь это же будет неправильно, верно?

Играя желваками, Охотник кое-как дотянулся до мешочка возле своего пояса и сердито швырнул несколько золотых монет, тускло звякнувших возле ее босых ног. Шустро подобрав монеты, старуха для начала попробовала их на зуб, после чего озорно захихикала.

Из-под седых спутанных косм сверкнул лукавый горящий глаз; на широком морщинистом лице заиграла довольная улыбка. Что-то бормоча себе под нос, старуха повернулась к мириадам своих бутыльков и склянок, что громоздились на полках в ожидании, когда их пустят в дело.

– Лежи-полеживай, милок, а уж я займусь тем, что надобно сделать. Куда это я дела ту капелюшку моей субстанции?

Охотник продолжал корчиться в безмолвной агонии; кожа его медленно серела, а от сырой раны ветвились длинные черные прожилки нагноения и яда.

После того, как все нужное было сделано, и настойки ведьминого корня оказались вполне себе действенными (во всяком случае, на этот раз), Охотник не без труда поднялся на ноги. На ведунью он поглядел напряженными кроваво-красными глазами, хладнокровно прикидывая, жить ей за оказанную ему услугу или умереть.

– Смотри, старая. Я запомню все, что ты сегодня сделала, и хорошее, и дурное.

Он тяжело прислонился к заплесневелому дереву ее двери и процедил сквозь зубы, все еще крепко сжатые от боли:

– Вздумаешь об этом заикнуться хоть кому-нибудь, и мои зверюги тебя вынюхают, и ты запляшешь так, как еще сроду не плясала!

– Охотничек, уж не грозишься ли ты мне? Матушка Хэйнтер занималась своими делами задолго до того, как ты поступил к Темнейшему в услужение. И делать я их буду еще ох как долго после того, как тебя не станет.

– Побереглась бы, старая…

Ведьма-знахарка вызывающе подбоченилась, игнорируя его угрозу:

– Уж не тебя ли? У самого, небось, поджилки трясутся, что сделает твой хозяин, коли обнаружит, что ты потерпел неудачу. Опять, между прочим.

– Что ты прознала?

– Да что ты, что ты. Так, самую малость. – И лукаво хихикнув, добавила: – А с малостью и все остальное. Ведь так много тварешек и больших и малых, и хвостатых и крылатых приходят сюда посудачить с матушкой Хэйнтер. И рассказывают обо всем, что видали да слыхали. Видят-то они ох как много. А слышат еще больше.