Чарльз Мартин – Я спасу тебя от бури (страница 41)

Я подошел к стойке с конвертом под мышкой и сказал:

– Мне бы хотелось встретиться с Энди Стил.

– Похоже, сегодня она особенно популярна. – Секретарша встала и повернула ко мне таблицу посещений. – Распишитесь здесь, пожалуйста.

Я так и сделал.

– Вы имеете при себе наркотики или что-либо, что можно использовать в качестве оружия?

Пожалуй, складной нож в кармане и два ствола соответствовали этому описанию. Я кивнул.

– Сэр, я не могу впустить вас, если вы не отнесете их в свой автомобиль или не сдадите мне на хранение.

Я показал свое удостоверение. Она выложила передо мной другую таблицу и сказала:

– Распишитесь здесь.

Когда я поставил свою подпись, она нажала кнопку, отпиравшую автоматическую дверь.

– Ее комната в ту сторону, номер сто шестнадцать, но думаю, сейчас она снаружи, возле столиков.

– Спасибо.

Я пошел по коридорам. Люди сидели в своих комнатах, уставившись в окно, читая книжки, играя в чашки или попивая кофе. Большое панельное окно выходило на лужайку со столиками. Энди сидела за одним из столиков. По-прежнему худая и стройная. Длинные волосы, неровно отросшие на концах. На тыльной стороне ее рук проступали вены. Она держала в руке кружку с чайным пакетиком внутри, от которой шел пар.

Было бы неправдой сказать вам, что я впервые посетил это место. Я довольно часто бывал здесь, но, разумеется, Энди этого не знала. Предыдущий раз был в тот вечер, когда я столкнулся с Сэм и Хоуп на автостраде. Вероятно, визит сюда и послужил причиной столкновения, потому что я был сосредоточен не на дороге впереди, а на том, что осталось позади.

Это было первое воскресенье апреля. Я ехал всю ночь и свернул с шоссе I-10 по дороге в никуда. Ни бензоколонки, ни еды, ни туалета, ни придорожного мотеля. Просто перекресток дорог. Она специально спрятала это место у черта на куличках. Церковь, обшитая белыми досками, поднималась на окруженном травой холме с грязной автостоянкой. Вывеска гласила: «СЧАСТЛИВОЙ ПАСХИ». Мужчина в голубом костюме расставлял оранжевые конусы для регулировки движения. Я намотал восемь миль по проселкам и в конце концов оказался на однорядной дороге из красной глины. Еще миля, и я открыл задвижку ворот и проехал по узкой дорожке до поляны.

Я надвинул шляпу пониже, поднял воротник и посмотрел на низкое серое небо. Мир вокруг начинал расцветать, но зима еще не совсем разжала свою хватку. Я закинул рюкзак на плечо и сунул руки в карманы.

В восточном Техасе преобладают сосновые леса, но это место напоминало какое-то луизианское болото. Тропа длиной полмили граничила с кипарисовой топью, вилась вдоль старой канавы, проходила сквозь дубовую рощу, огибала несколько акров десятилетних сосновых посадок и выходила на осушенную часть кипарисовой топи. Одеревеневший после сидения за рулем, я потер ноющее бедро и нащупал неестественно затвердевшую мышцу.

Я посмотрел на часы; времени оставалось достаточно. Я шел неторопливо, наблюдая и прислушиваясь, как меня учили в детстве. Отец позаботился об этом. Некоторые кипарисы поднимались на семьдесят футов над землей. Я обогнул заболоченный пруд со стоячей водой и подошел к дальнему краю, упиравшемуся в деревянный забор. Изумрудно-зеленая озимая рожь простиралась от забора до группы строений в полумиле отсюда.

Мой путь закончился возле руин старого кипариса. Дерево было срублено на высоте четырех футов, а пень сгнил изнутри. Там было достаточно просторно, чтобы сидеть, – хорошее место для укрытия. Рядом росло дерево остролиста; ветки ниспадали почти до земли, а вощеные листья обеспечивали маскировку. Во время предыдущих поездок я подровнял несколько ветвей для лучшего обзора. Забор представлял собой визуальный барьер и не предназначался для того, чтобы удерживать людей снаружи или внутри. Такие люди, как Энди, при желании могли бы уйти отсюда. Куда бы они ушли – это другой вопрос. С теми, кто пробовал это сделать, разбирались в суде. У большинства было больше оснований оставаться, нежели уходить.

Я устроился внутри пня, отряхнул с сиденья древесную труху и налил себе чашку кофе из помятого и поцарапанного зеленого термоса. Прислонившись к стволу, я выглянул наружу через ветки и сдул пар, поднимавшийся над чашкой. Ждать оставалось недолго.

За несколько минут до шести утра я установил треногу и прикрепил подзорную трубу – «Леопольд 12—40Х». На практике этот прибор позволял разглядеть цвет глаз другого человека с расстояния в полмили. Я снова посмотрел на часы, прильнул к окуляру телескопического устройства и начал вращать кольцо фокусировки. В фокус вошел столик для пикника, расположенный примерно в восьмистах ярдах. Я ждал, поглядывая одним глазом в окуляр, а другим – на стрелку часов.

Над моей головой угнездился самец птицы-кардинала. Я заменил батарейку в слуховом аппарате на запасную и вставил аппарат в левое ухо. Песня кардинала зазвучала громче. Бордово-красный самец перепорхнул на другую ветку, и под ним появилась коричневато-рыжая самка. Это был ритуал ухаживания. Птицы преследовали друг друга, занимаясь воздушной акробатикой, а потом исчезли за линией деревьев, продолжая брачный танец. Я отхлебнул кофе и посмотрел на столик для пикника, делая глубокие вдохи и медленные выдохи.

Франкенштейн за поленницей.

В 6.01 появилась Энди. Серые спортивные брюки, голубая толстовка, в руке кружка горячего чая. Лампы с датчиками движения включились, осветив дворик флуоресцентным оранжевым сиянием. Она подошла к столу для пикника и уселась на столешницу, положив ноги на скамью и зажав кружку между коленями. Иногда она брала кружку и делала глоток. Нитка от чайного пакетика свисала с тыльной стороны ее руки; ветер поворачивал этикетку из стороны в сторону. Волосы были забраны в простой хвостик, отдельные пряди падали ей на глаза. Несколько других пациентов проснулись и вышли на улицу, потягиваясь и разминаясь. Двое или трое помахали ей и пошли обратно, чтобы принять душ и набраться мужества для очередного дня. Завтрак начинался в восемь утра. Программы детоксикации начинались на час позже. Место находилось под круглосуточным наблюдением. Анализы мочи брали часто, но в случайном порядке.

В 6.18 она встала, выгнула спину, вошла внутрь и вышла с новой кружкой горячего чая. В 6.40 появился мужчина с собственной кружкой и сигаретой, свисавшей в уголке рта. Он кратко побеседовал с ней и улыбнулся, поставив ногу на скамейку и почесавшись. Ящерицы делают то же самое, когда устраиваются на подоконнике и раздувают оранжевое жабо под подбородком. Она не обратила на него внимания. В 6.58 она встала, сделала глубокий вдох и вошла в помещение, а через несколько минут вышла в кроссовках. Она не стала разминаться. – Она никогда этого не делала, – а пустилась легкой трусцой по периметру участка, следуя по тропе, где дорога шла параллельно забору.

Маршрут приближал ее ко мне. Ее спортивные брюки висели мешком. Лицо стало более худощавым, щеки запали. Это была не анорексия – просто отсутствие интереса к себе. Теперь я мог слышать ее шаги.

Пробежав полпути, она в первый раз миновала меня. На ее лбу и верхней губе блестели капельки пота. Расстояние составляло двадцать два фута.

Когда она пробежала мимо, я закрыл глаза и стал ждать. Через несколько минут оно пришло: аромат изменился, но запах остался таким же. Я оторвался от зрительной трубы и посмотрел ей вслед. Примерно через восемь минут она снова пробежала мимо. Еще один порыв ветерка донес до меня ее запах. Она замедлила бег перед финальным кругом.

Над забором возвышалась японская магнолия. Ее ветви, простиравшиеся во все стороны, были усыпаны десятками огромных соцветий размером с ладонь, издали похожих на тюльпаны. В зависимости от вида почвы (на это знание я не претендую) цвет варьирует от снежно-белого до ярко-фиолетового со всеми оттенками в промежутке. Эти соцветия были кроваво-красными с белой каймой.

Энди остановилась под ветвью с зонтиком соцветий, частично опавших на землю. Она старалась не наступать на них. Отдаленный гром возвестил о приближении дождя. Энди оглянулась через плечо, затем повернулась лицом к забору. Камеры наблюдения были развешаны на соседних деревьях. Ими управляли с помощью джойстиков из кабинета на другой стороне здания. Глаза, наблюдавшие за видеоэкранами, не обращали внимания на передвижение людей за забором, но внимательно следили за людьми с внутренней стороны забора – что они кладут в рот, берут в руки, или…

Энди вытянула руки, слегка подпрыгнула, ухватилась за ветку примерно в одном футе над ее головой и повисла там. Ни лака для ногтей, ни маникюра. Ногти были коротко подстрижены. Она закрыла глаза и повесила голову. Пот струился у нее со лба и капал на листья внизу. Сейчас мне не нужна была зрительная труба. Она не видела меня, потому что не смотрела, а я умел прятаться. Под глазами синяки. Никакого макияжа, волосы растрепаны.

Как и она сама.

Ее дыхание было глубоким и ритмичным. Пот градом катился с нее. Я мог сосчитать пульс по жилке на ее горле.

Ее дыхание замедлилось и стало еще более глубоким. Она сдвинула руки и уложила голову на сгиб локтя. Ее тело мерно раскачивалось.

У нас перед домом было такое дерево – старый дуб, раскинувшийся по двору наподобие осьминога. Можно было встать на крыльце, протянуть руки, повиснуть на ветке и подтянуться. Как-то у меня выдался долгий и плохой день. Убили моего друга, а меня не было рядом. Я никак не мог помочь ему. Мне пришлось позвонить его жене. Не знаю, сколько раз мы обедали вместе или пили кофе. Я съехал с дороги на обочину за полмили до дома. Мне по-прежнему было трудно осмыслить случившееся. Я мог представить, как Энди стоит на переднем крыльце, протягивает руки и хватается за ветку, опустив голову на сгиб локтя. Она раскачивается и ждет меня. Нуждается во мне так же, как и я нуждался в ней. Я вышел на пастбище, опустился на землю среди опунций и довольно долго проплакал. Когда я поднял голову, она стояла возле меня на коленях. Она прижала свою голову к моей, потом отвела меня к дому. Она включила душ, и вода окатила меня с головы до ног, так и не смыв горечь и печаль.