Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 62)
Я повернулся к продавцу:
– Я их беру. Нет, я не буду их снимать, так в них и пойду…
Брезгливо морща нос, продавец двумя пальцами взял мои кроссовки, положил в коробку из-под сапог и закрыл крышку, а я направился к кассе, чтобы оплатить покупку. По дороге, впрочем, я прихватил еще две пары «Рэнглеров», на что никогда бы не осмелился, будь со мной Мэгги.
Из магазина я вышел, сияя, словно деревенский дурачок, желающий выглядеть настоящим фермером. И все же я улыбался, что в последние месяцы бывало со мной нечасто. Пересекая парковку, я нарочно наступил в глубокую лужу и с удовольствием отметил, что нога даже не почувствовала холода.
Наконец я снова сел в машину, где дожидался меня Блу, и начал задним ходом выезжать с парковки. Глядя в зеркало заднего вида, я вдруг увидел в нем собственное расплывшееся в улыбке лицо и был так поражен, что остановился и некоторое время сидел неподвижно. Лишь убедившись, что в зеркале действительно я, а не какой-то другой человек, я тронул пикап с места и направился на северо-восток, в сторону Колумбии. Через несколько миль я свернул с шоссе и поехал по узким бетонным и грунтовым дорогам, соединявшим небольшие городки и поселки, выросшие в последние годы вокруг бескрайних хлопковых, арахисовых и табачных плантаций. Блу то высовывал нос в окошко, то норовил свернуться на пассажирском сиденье рядом со мной, словно никак не мог принять окончательное решение. Новые запахи будоражили его, и я догадался, что Блу никак не может взять в толк, как понимать новую машину и нового меня. Я почесал ему за ушами, и пес успокоился, улегся на сиденье, а голову положил мне на колени. Правя одной рукой – другую я выставил в окно, – я то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, чтобы снова увидеть свою улыбку и попытаться к ней как-то привыкнуть. Если бы Мэгги была сейчас здесь, думал я, она бы тоже улыбалась. Мысль об этом поддерживала меня, отгоняя легкое чувство вины.
Вскоре стало темнеть. Мы ехали по какой-то старой дороге, состоявшей почти исключительно из ухабов и выкрошившегося бетона, когда мое внимание привлекла боковая дорога, которая мне сразу чем-то понравилась. Недолго думая, я свернул на нее и поехал по сырой, заросшей травой грунтовке, петлявшей между таких толстых кипарисов, что даже если бы я, Мэгги и Эймос взялись за руки, нам все равно не удалось бы обхватить ни один из этих гигантских стволов.
Спустя примерно милю дорога привела нас к песчаному речному берегу. Здесь я остановился и, выпустив Блу, позволил ему обрыскать кусты. Сам же я уселся, скрестив ноги, на капоте и, немного полюбовавшись новенькими сапогами, запрокинул голову и стал смотреть, как расчерченное кипарисовыми ветвями солнце медленно заходит над каким-то безымянным ручьем в богом забытом уголке Южной Каролины.
Я сидел так довольно долго, мурлыча себе под нос песни Рэнди Тревиса. Наконец солнце скрылось полностью, и в сгущающихся сумерках ветви кипарисов словно зажили собственной жизнью, приобретя причудливые, фантастические формы. Внизу, у самых колес, заскулил Блу, просясь обратно в кабину.
Пять минут спустя я уже ехал обратно к ухабистой дороге, которая должна была привести нас к шоссе. Сколько миль мы проехали за этот вечер, я не знаю, может, двести, а может, и все триста. Наша поездка длилась почти шесть часов, но для меня вечер пролетел как одна минута. В Диггере так бывает: для некоторых людей время просто останавливается.
Когда мы вернулись в городок, шел уже десятый час. Вечер был темным, холодным и ясным, и мне казалось, я мог бы не вставать из-за баранки еще дня три, к тому же в моей голове крутилось пять или шесть хороших песен, которые помогли бы мне скоротать время до утра.
Сворачивая на свою подъездную дорожку, я рассмеялся. Мне пришло в голову, что Мэгги возненавидела бы мой пикап с первого взгляда, ведь он служил вещественным воплощением всего, что описывается в толковых словарях под рубрикой «неотесанный». И в то же время я не сомневался, что Мэгги была бы рада моей радости.
Обогнув дом, я припарковался рядом с амбаром и подставил под двигатель старый жестяной таз, чтобы убедиться, что из картера не подтекает масло. Несмотря на то что двигатель был отремонтирован, сам автомобиль был достаточно старым, а все без исключения старые автомобили жрут масло, как я не знаю кто. Я, впрочем, не считаю это недостатком или неисправностью – это просто часть их языка. Стоит поездить на таком старичке достаточно долго, и ты начнешь понимать этот язык и даже говорить на нем.
Опуская задний борт, я услышал позади себя легкие шаги.
– Что это такое? – спросил Эймос, показывая на мое оранжевое чудо.
– Это, – ответил я, любовно похлопывая ладонью по борту, – счастье. Счастье как оно есть.
Эймос сдвинул бейсболку на затылок и окинул мое приобретение скептическим взглядом.
– Уж не у Джейка ли ты его приобрел? – поинтересовался Эймос.
– Именно у него, – подтвердил я, любовно проводя ладонью по ржавым пятнам на выгоревшей оранжевой краске.
– И сколько ты за него отдал? – Эймос подбоченился, и его глаза опасно блеснули.
– Не твое дело. Скажу только, что Джейк обошелся со мной по-честному, и я согласился выплачивать ему стоимость машины ежемесячно в течение ближайших двух лет.
– Дилан… – Эймос склонил голову набок. – Что-то мне подсказывает, ты заплатил этому хорьку даже больше, чем он запросил.
– С чего ты взял, что я способен на подобную глупость? – делано удивился я.
– Я скажу, только сначала ответь на мой вопрос.
Я заглянул в кузов.
– Нет. Подробности сделки – это наше с мистером Пауэрсом частное дело. И я не имею права их разглашать, – закончил я твердо.
– Все ясно, – спокойно констатировал Эймос. – Дилан, ты туп как пробка, вот что я тебе скажу! – С этими словами он повернулся и, не переставая качать головой, зашагал по подъездной дорожке прочь, а я зашел в дом, взял пару бубликов и банку с арахисовым маслом, а потом вернулся во двор и уселся в кузове пикапа, куда ко мне тотчас вскочил Блу.
Когда от арахисового масла остались одни воспоминания, я снова вернулся в дом и приготовился ко сну, то есть снял свои новенькие джинсы, оставшись в одних боксерах. Потом я растопил камин, и мы с Блу, устроившись рядом, стали смотреть на огонь. Ему это очень нравилось, мне – тоже, поэтому в последнее время мы частенько предавались этому приятнейшему занятию. Тепло и игра огненных языков почти убаюкали меня, когда я вдруг сообразил, что неплохо было бы просмотреть почту. Снова одеваться мне было лень, и я, наплевав на холод, вышел из дома в одних трусах. Все равно, думал я, здесь меня никто не увидит. Курьер был прав: наши края – настоящая глушь, захолустье, тмутаракань.
Открыв почтовый ящик, я пошарил внутри и совершенно неожиданно вытащил два конверта. Вернувшись на подъездную дорожку, я поднес их к свету фонаря над крыльцом. На первом письме мне бросилась в глаза фамилия отправителя – Тентуистл. Торопясь, я вскрыл конверт, чувствуя, как волосы у меня на затылке встают дыбом, а по рукам бегут мурашки. Этого письма я ждал, но, вопреки всему, надеялся, что оно не придет, потому что ясно понимал: я не смогу оплатить больничные счета Мэгги иначе как заложив ферму. Разворачивая вложенный в конверт листок бумаги, я приготовился к худшему.
Величина выставленной в счете суммы меня просто ошеломила, и в течение нескольких секунд взгляд беспомощно перебегал с бабушкиного дома на Папины поля и обратно. Я знал, что со всем этим мне теперь придется расстаться, но смириться с этой мыслью никак не мог. Заложить ферму не проблема, но выплатить все, причитающееся по закладной, мне будет не под силу. Похоже, думал я, моя жизнь вот-вот переменится к худшему. Уже переменилась…
И я стал читать дальше.
Мне не потребовалось и секунды, чтобы догадаться, кто был этим «анонимным спонсором». Подобный поступок был вполне в стиле Брайса, чьи дела всегда говорили громче, чем слова. А Тентуистл-то каков!.. Похоже, парень вовсе не был таким уж самодовольным и черствым, каким я его считал.
Второе письмо было гораздо менее официальным и было адресовано «Профессору». Я узнал почерк Кой.