Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 64)
Эймос наконец справился с собой. Держась за стенку загона, он кое-как выпрямился и вытер с глаз слезы.
– Знаешь, Дилан, – проговорил Эймос, пытаясь отдышаться. – Ты… ты… – Тут он снова начал хихикать. – Ты знаешь, что ты весь в дерьме?
Я ответил не сразу. Почесав Пинки между ушами, я взял на руки одного из поросят и, прижав его к груди, как котенка, поднялся.
– Знаешь, Эймос, – ответил я ему в тон, – вовсе не грязь делает нас грязными.
Эймос снова вытер глаза, глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, и сказал:
– Ладно, мистер, когда вы почиститесь – а это, как мне кажется, вам совершенно необходимо, – вам придется отложить на время ваши свиноводческие опыты и съездить в больницу. Там кое-кто очень хочет вас видеть…
Почему-то я сразу подумал о больничных бухгалтерах, врачах и прочих, от которых я пока не видел ничего, кроме неприятностей.
– Зачем это? – проговорил я, наморщив лоб. – Если они опять насчет денег, то я натравлю на них Джейсона Тентуистла. Только вчера я получил от него письмо, в котором он заверяет, что все мои счета оплачены, и… Что?!
Я испуганно посмотрел на Эймоса, который, подперев ладонью подбородок, смотрел на меня и качал головой. Его зубы на черном лице сверкали, как жемчуг, а в глазах прыгали чертики. Потом я увидел, как его нижняя губа дрогнула, и Эймос улыбнулся.
Стрелка спидометра на приборной доске пикапа словно прилипла к отметке сто миль в час. Через железнодорожные пути я перемахнул, почти не снижая скорости. На мгновение все четыре колеса машины оторвались от земли, двигатель взвыл, и я почувствовал, что лечу, но уже в следующую секунду пикап снова коснулся земли и помчался дальше по направлению к городу.
Эймос мчался за мной в полицейской «Краун Виктории». На всякий случай он включил синие проблесковые огни и время от времени кричал мне через внешние громкоговорители:
– Не спеши так, идиот чертов! Помедленнее, Дилан! Если ты разобьешься в лепешку, от этого никому лучше не будет!
Блу лежал на коврике под приборной доской и негромко поскуливал, прикрыв лапой глаза. Ему было страшновато – уже давно, а может, и вообще никогда мы не ездили с такой скоростью, но сейчас мне было не до него. Словно оранжевая молния, мой пикап взлетел на вершину холма, за которым стоял трейлер Брайса. Краем глаза я разглядел и его самого: Брайс стоял навытяжку у ворот кинотеатра и играл на волынке. Его китель был увешан медалями и орденами, лицо покраснело от усилий, но я ехал слишком быстро и не успел разобрать, что он играет.
Когда я прибыл на место, больница напоминала не то зоопарк, не то птичий базар. У входа и на лестницах толпились какие-то люди, которые о чем-то возбужденно переговаривались. Не обращая на них внимания, я вихрем взлетел по лестнице на третий этаж, но споткнулся на верхней ступеньке и проехал несколько ярдов на животе. Блу, которого я опередил, воспользовался этим и, перескочив через меня, первым ворвался в палату Мэгги, у дверей которой тоже собралась небольшая толпа. Я уже начал подниматься с натертого линолеума, когда до меня донеся звук, который я уже не чаял услышать…
Это был голос Мэгги.
Лежа на полу, я прислушивался к нему – такому знакомому и родному. Это был тот самый голос, который десять тысяч раз произносил заветное «Я люблю тебя!», который сердился («Не смей разбрасывать носки, Дилан Стайлз!») или звал меня посреди ночи на реку. Когда я слышал его в последний раз, он был исполнен муки и отчаяния. «Нет! Господи, нет!!!» – рыдала Мэгги, глядя, как врач накрывает простыней безжизненное тело нашего сына. И вот сегодня этот голос снова зазвучал во вселенной и наполнил собой мою выжженную душу.
Всего полчаса назад я жил в мире, где глициния змеилась по холодной каменной плите на могиле моего сына, тело которого истлевало глубоко под землей, среди холода и древесных корней. Я жил в мире, где ветераны Вьетнама не расставались с бутылкой в надежде забыть наконец дни, когда им приходилось натирать носы бальзамом «Викс», чтобы не чувствовать смрад мертвых тел, которые они укладывали в пластиковые мешки, в мире, где никудышный фермер погубил свой урожай, где снег коварно засыпа́л обледеневшее шоссе, где торговец подержанными машинами обирал старух, где маленькие мальчики мочились в крещальную купель, где священники раздувались от важности, как петухи, где негодяи привязывали невинных девушек к деревьям, насиловали и бросали умирать, где студенты мошенничали, а равнодушные преподаватели писали мелом на доске никому не нужные сведения, где не такие уж невинные девушки платили по 265 долларов за убийство живого существа и где самый близкий и дорогой мне человек – израненный, бездетный и безучастный – умирал в безликой палате рядовой больницы в глухом южнокаролинском захолустье. Всего полчаса назад я жил в этом унылом и безрадостном мире, пока голос Мэгги не позвал меня назад, к жизни.
Все еще лежа на полу, я огляделся и увидел вокруг себя мир, где глициния пышно цветет даже в декабре, где отставной морпех играет для друзей на волынке, где торговец подержанными автомобилями придерживает дверь для пожилой чернокожей леди, где священник погружается в воду вместе с испуганным ребенком, где студенты признаются в мошенничестве, где не невинные девушки прячут подальше квитанции из женских клиник и пишут книги, которые будут прочитаны в передаче Опры, где никудышный профессор купается в ледяной воде и сжигает засохшую кукурузу и где моя жена просыпается наконец от долгого сна и зовет меня.
Я был в мире, в котором мертвые танцуют.
В конце концов я все-таки поднялся на ноги и вошел в палату.
Она была там. Лежа на койке возле окна, она сияла, как весеннее солнышко, и ее большие карие глаза с любовью смотрели на меня впервые за много-много миллионов лет.
Тяжело и часто дыша, я не знал, куда девать руки, не знал, что́ сказать. С чего начать?.. Вдруг я уже не тот Дилан, которого она полюбила когда-то, а она – не та Мэгги? Насколько глубоки ее раны? По-прежнему ли мы – это «мы», а не два отдельных человека, каждый со своей болью и своими шрамами? Стоя посреди палаты в своих новых сапогах и испачканных в навозе джинсах, я смотрел ей в глаза и пытался понять, какой она стала и каким должен быть я. Мне хотелось, чтобы Мэгги сама сказала, кем мне быть, потому что тогда я бы сразу понял, какой стала она и, главное, какими теперь будем «мы»…
Наконец я закрыл за собой дверь, встал на колени рядом с кроватью Мэгги и увидел, как дрожат ее запекшиеся губы. Потом я взял ее за руку и снова заглянул ей в глаза, страстно желая узнать и быть узнанным.
Прошло несколько секунд, и Мэгги моргнула, слегка наклонила голову и улыбнулась мне.
Эпилог
Было уже за полночь, когда мы услышали звуки волынки. Выбравшись из постели, мы оделись и вышли из дома. В конце короткой аллеи – под дубом, где был похоронен наш сын, – стоял Брайс в полной парадной форме и со всеми регалиями. Он так яростно надувал мех, что его щеки побагровели, а на шее набухли извилистые вены. Когда мы подошли, Брайс был на середине «Все во благо моей душе».
Легкий, как вздох, ветер пронесся вдоль берега и зашуршал в ветвях над нашими головами. Светила луна, и наши вытянутые тени сбега2ли по откосу вниз и качались на темной воде.
Брайс без паузы заиграл «О, благодать!..». Эта мелодия наполнила нас, согрела, как утреннее солнце.
Когда отзвучала последняя протяжная нота и даже эхо, отразившись от реки, затихло вдали, Мэгги подошла к Брайсу и поцеловала его в щеку. Брайс стоял неподвижно, вытянувшись по стойке «смирно»: каблуки вместе, взгляд устремлен вперед и вверх. На его парадном кителе поблескивали медали на разноцветных ленточках. Вся одежда, включая лихо заломленный зеленый берет, клетчатый килт и белоснежные гольфы с черными кистями, была чистой, тщательно выглаженной, явно надетой впервые после долгого перерыва.
Так и не сказав нам ни слова, Брайс четко повернулся и растворился в тени под дубом, а мы еще долго стояли и слушали, как протяжные звуки волынки затихают в отдалении. Наконец Мэгги тронула меня за локоть, и мы пошли к реке. Ночь была прохладной, не такой, как в прошлом году. На полпути к берегу Мэгги обогнала меня и, взбежав на обрыв, быстро сбросила джинсы и блузку. Лунный свет освещал ее стройную фигуру, окружая тело ярким ореолом и блестя серебром в волосах.
Зайдя в воду по пояс, я как загипнотизированный смотрел на нее. Я был околдован, очарован видом этих стройных лодыжек, гибкой талии и изящных плеч. Вот Мэгги подняла руки, приподнялась на цыпочки и ласточкой сорвалась с обрыва. Она вошла в воду в нескольких футах от меня в облаке сверкающих, как драгоценные камни, брызг, и поднятые ею волны заплескались возле моего живота.
Через секунду Мэгги вынырнула, черная речная вода стекала по ее волосам и по лицу, на котором играла нежная, лукавая улыбка.
Над нашими головами пронеслась небольшая стая уток-каролинок – пронеслась и исчезла за темными верхушками кипарисов. Где-то вдали тоскливо и монотонно кричала сова. Еще дальше вниз по реке, где-то на краю болот Сокхатчи, коротко и звонко пролаяла енотовая гончая, а с юга доносилось согласное и торжественное, исполненное радости пение, которое плыло над тонким шпилем церкви пастора Джона, поднимаясь все выше к ясному ночному небу. Прислушиваясь к этой мелодии, мы с Мэгги медленно плыли вдоль берега, и эхо далеких голосов окутывало нас, словно теплый летний дождь. В эти блаженные минуты у меня было только одно желание, одна просьба: