Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 55)

– Эймос! – шепнул я. – Проснись, соня!

Его рот слегка приоткрылся.

– Здорово, дружище.

– Ты как?

– Как лошадь, на которой всю ночь скакали галопом.

– У тебя что-нибудь болит?

– В данный момент – ничего. – Он покосился на свою левую руку, из которой торчала игла капельницы. – Должно быть, благодаря вот этой штуке.

– Но ведь ты поправишься? – уточнил я.

– Даже если не поправлюсь, все равно сбегу. – Эймос ухмыльнулся, потом снова стал серьезным. – Дилан…

– Что?

– Вчера ты все сделал просто отлично. Лучше и быть не могло. – Он закашлялся и закрыл глаза. – Ты слышал, что́ я сказал?

Ответить я не успел – в палату, стуча каблуками, вошел врач, и я, отодвинув стул, поднялся ему навстречу.

– Немедленно вернитесь в палату, мистер Стайлз. Ваше состояние еще не…

– Аманда Ловетт, – перебил я.

– Что – Аманда Ловетт? – переспросил врач.

– Я хочу видеть Аманду Ловетт. Где она?

Врач так решительно сунул руку в карман халата, словно там был «кольт».

– Вы ведь все равно не будете меня слушать, верно?

– Буду, только сначала отведите меня к Аманде. – Я плотнее закутался в одеяло и просительно приподнял брови. – Всего на три минуты, больше мне не нужно!

– Вчера вечером, когда вас привезли, ваша температура равнялась всего восьмидесяти шести градусам![57] Вы хоть знаете, как близко вы были к тому, чтобы…

Я выпрямился, хотя это было довольно болезненно, и посмотрел ему прямо в глаза.

Врач ненадолго задумался.

– А после Аманды вы вернетесь в палату?

Я кивнул.

– Обещаете?

– Да.

– Тогда идемте… – Врач вздохнул и вывел меня в коридор, где стояло кресло на колесах. – Может, вы хотя бы сядете?

– Спасибо. – Я осторожно опустился на жесткое пластиковое сиденье, и он, цокая каблуками по стерильному полу, повез меня по коридору. Свернув за угол, мы оказались в еще одном длинном коридоре, перегороженном двумя стеклянными дверьми со множеством красных светоотражающих наклеек и надписью крупными красными буквами: «Не входить! Отделение интенсивной терапии». Это было серьезное препятствие, но нас оно не задержало – врач набрал на клавиатуре цифрового замка код, двери отворились, и он покатил меня дальше.

Должен признаться, я был ему очень благодарен не только за то, что он провел меня в закрытое отделение, но и за то, что он вез меня в кресле, словно простой санитар. Без него я бы сюда не добрался, мне просто не хватило бы сил.

На диванчике возле палаты Аманды я увидел миссис Ловетт. Закрыв глаза, она привалилась спиной к стене и то ли молилась, то ли дремала. Пастор Джон был внутри. Стоя на коленях возле койки дочери, он держал обеими руками ее маленькую руку. Голову пастор опустил на матрас. Со стороны могло показаться, что он спит, но я знал, что это не так. Он молился.

Врач проверил мой пульс и, поставив кресло в ногах кровати, вышел. По стенам палаты метались едва заметные красноватые отблески – отражения сигнальных лампочек кардиомонитора. Резиновый браслет измерителя давления на правой руке Аманды то надувался, то стравливал воздух со звуком, похожим на дыхание какого-то невидимого существа. Глаза Аманды были закрыты, щеки ввалились, в лице ни кровинки.

Пастор Джон первым нарушил молчание.

– Вчера врачи только через несколько часов сумели остановить кровотечение, – промолвил он и, приподняв голову, посмотрел на дочь. – Похоже, плечи моего внука оказались несколько шире, чем путь, который Господь предуготовил для его появления на свет. Вы, наверное, не знаете, но вскоре после того, как Аманду доставили в приемное, половина вашей учебной группы выстроилась в очередь, чтобы сдать для нее кровь. А еще через час приехала вторая половина.

Быстрым движением пастор Джон вытер с глаз слезы.

– Вчера Аманде перелили шесть единиц донорской крови, и еще две – сегодня утром, но она… она так и не пришла в себя. – Он посмотрел на меня. Глаза у него запали и были налиты кровью. Вид у пастора был такой, словно он каждую минуту мог потерять контроль над собой.

Вращая колеса кресла, я подъехал к кровати с противоположной стороны, и, взяв Аманду за другую руку, положил ее к себе на колени. Это была та самая рука, которая расчесывала моей жене волосы, надевала на ноги чистые носки, красила ей ногти, меняла капельницы, купала ее и проверяла пульс. Несколько минут мы сидели молча, и я думал о том, сколько раз я точно так же держал за руку мою Мэгги. Точно так же, но не совсем… Рука Аманды неожиданно ожила и стиснула мои пальцы – стиснула и не отпустила, хотя сил у нее было совсем мало. Глаза ее оставались закрыты, но по тому, как задвигались под веками глазные яблоки, я догадался: Аманда знает, что это я, и подает мне ответный знак.

Пастор Джон снова поднял голову и посмотрел на меня большими и круглыми от изумления и радости глазами, в которых дрожали слезы. Я ответил ему таким же удивленным взглядом и только потом заметил, что Аманда приоткрыла глаза и глядит на меня и что ее губы кривятся в слабой улыбке. Этого оказалось достаточно, чтобы пастор Джон снова уронил голову на матрас. Плечи его затряслись от беззвучных рыданий.

– Про… профессор? – прошептала девушка.

– Что, Аманда?

– Я слышала, как вы вчера… разговаривали с Господом.

– Я бы не назвал это «разговором».

– Но это был именно разговор! – Она едва заметно кивнула. – Вы разговаривали с Ним, как Иов.

Миссис Ловетт на цыпочках вошла в палату и остановилась рядом с мужем.

– Не уверен, что Иов выражался именно так, – сказал я.

– Вы забыли, я была совсем близко и все слышала… – Аманда хотела засмеяться, но ей не хватило сил. – И должна признаться честно… – В изнеможении она снова закрыла глаза. – Должна признаться честно…

– В чем все-таки дело? – спросил я, уже зная, что попался на крючок и что Аманда намерена поделиться со мной какой-то сокровенной мыслью.

– Вы умный человек, профессор, но вы ошиблись в одном… – Она слабо потянула меня за руку, заставив наклониться ближе. – Он был с нами вчера, и точно так же Он был со мной все шесть дней моего плена – привязанный к дереву, как и я. – Аманда слегка приподняла голову и прошептала: – Иначе как бы я смогла это пережить?

Я пожал плечами.

– Я не настолько сильная, профессор…

Опустив голову, я смотрел на ее ладонь.

– Возможно, вы правы.

– Профессор?..

Я поднял голову, и одинокая слеза, сорвавшись с моей щеки, упала мне на руку.

– Что, Аманда?

– И в родильной палате, когда врачи не могли остановить кровотечение у мисс Мэгги, вы тоже были не один. Он тоже там был и тоже перемазался в крови, как вы. Вы не одиноки. Он с вами всегда, и Его милость и милосердие не имеют конца.

Поплотнее запахнувшись в одеяло, я выкатился вместе с креслом в коридор, оставив миссис Ловетт и пастора всхлипывать от радости у кровати дочери. Медсестра уже сообщила собравшимся в комнате ожидания друзьям и прихожанам, что Аманда пришла в себя, и оттуда доносились приглушенные крики радости. Там же были и все мои студенты. Сквозь стеклянные двери я видел Мервина и Рассела, которые стояли у самого входа в комнату ожидания и, потягивая из банок кока-колу, вопросительно смотрели на меня. У обоих на сгибе локтя я заметил свежие кусочки пластыря и едва не рассмеялся. Кровь лучших спортсменов колледжа, циркулировавшая теперь в жилах Аманды, несомненно, должна была ускорить ее выздоровление.

Оставив кресло на колесах в коридоре, я вышел из отделения интенсивной терапии в общий коридор. Заметив меня сквозь открытую дверь, все находившиеся в комнате ожидания притихли. Рассел опомнился первым. Он шагнул вперед, сгреб меня в свои медвежьи объятия и подбросил к потолку. Мервин отсалютовал мне своей колой.

– Доброе утро, профессор!

Судя по его широкой улыбке, он был очень доволен тем, как развиваются события.

Когда я вернулся в коридор отделения, где лежала Мэгги, дежурная медсестра уже поджидала меня у дверей палаты. В палате я обнаружил Блу, который, свернувшись калачиком, крепко спал на своей подстилке в углу. Мэгги на кровати у окна лежала неподвижно, с выражением ангельского спокойствия на лице. Я бросил одеяло на свою койку, а сам лег рядом с ней.

– Не следует вам этого делать, сэр! – поспешно сказала медсестра.

– Извините, мисс, – отозвался я как можно вежливее и обнял Мэгги, – но вам лучше уйти.

Медсестра недовольно покачала головой, но все же послушалась. Как только за ней закрылась дверь, я скользнул к Мэгги под одеяло и впервые за четыре месяца и тринадцать дней уснул рядом со своей женой. Последнее, что я запомнил, сражаясь со сном, усталостью и лекарствами, было ее теплое дыхание на моей щеке.

Когда несколько часов спустя я проснулся, за окнами снова была ночь: небо затянуло плотными облаками, но снегопад закончился. Не знаю, сколько времени я проспал, однако назад, на мою койку, меня никто переносить не стал. И, что было еще важнее, Мэгги тоже никто не трогал. Нам только заменили капельницы, которые накачивали в наши вены какие-то таинственные жидкости.

Подняв голову, я взглянул на Мэгги. Призна́юсь, я был уверен, что она откроет глаза и посмотрит на меня в ответ. А если быть честным до конца, я думал, что когда я проснусь, то увижу, как она смотрит на меня ясным и чистым взглядом – таким же, как в тот день, когда ее повезли в родильную палату.