Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 54)

Снова скатившись на дно кювета, я сообщил Эймосу:

– Ничего не выйдет. Из двигателя вытекло все масло.

– Попробуй вытащить нас на дорогу, – предложил он. – Санитарный вездеход должен скоро быть здесь.

Но сказать, как всегда, оказалось легче, чем сделать.

Начать я решил с Аманды. Подхватив под мышки, я поволок ее вверх по склону, стараясь причинять ей как можно меньше страданий. Я кряхтел и сопел, и дело двигалось, но слишком медленно, к тому же мне очень не нравился остававшийся за ней на снегу широкий кровавый след. Эймос, к счастью, настолько пришел в себя, что смог подняться наверх самостоятельно. Упираясь в снег ногами и правой рукой (левой он прижимал к груди ребенка), Эймос дюйм за дюймом полз вверх. От усилий рана у него на голове снова открылась, и из нее потекла кровь, но он не сдавался и уже на самом верху догнал нас с Амандой, так что на дороге мы оказались одновременно.

Не успел я встать во весь рост, как до меня донеслись рычание двигателя и скрежет передач. Из-за вершины холма сверкнул яркий свет фар. Он приближался, и уже через две минуты возле нас остановился мощный оранжевый вездеход спасательной службы с тентованным кузовом, из которого выпрыгнули двое мужчин в теплых меховых парках. Они подбежали к нам, сноровисто уложили Аманду на носилки, накрыли ее парой одеял и отнесли в кузов вездехода. Потом один из мужчин взял у Эймоса младенца. Я забрался в кузов самостоятельно и устроился на полу рядом с Амандой. Спасатель вручил мне ребенка, и они вдвоем, поднатужившись, втащили в вездеход Эймоса. Уложив его на вторые носилки, они о чем-то коротко посовещались и повернулись ко мне:

– Вы знаете, как зовут эту женщину?

Я кивнул и ответил, стараясь не слишком стучать зубами:

– Ее зовут Аманда. Аманда Ловетт.

За мгновение до того как водитель захлопнул задний борт, в кузов с разбега запрыгнул Блу. Несколько секунд спустя вездеход тронулся и пополз вверх по склону по направлению к городу. Окно между кабиной и кузовом вездехода было открыто, и я слышал почти весь радиообмен:

– База, говорит семьсот шестнадцатый.

– Что у вас, семьсот шестнадцатый, докладывайте.

– Едем в больницу. У нас четверо пострадавших, одна из них тяжелая. Ее имя – Аманда Ловетт. Понадобится переливание крови, необходимо заранее уточнить группу и резус-фактор.

– Вы сказали – Аманда Ловетт?

– Подтверждаю. – Водитель немного помолчал. – И еще, Ширин: предупреди персонал больницы, что крови понадобится много.

Вскоре после этого разговора я почувствовал, что мы поехали быстрее. Очевидно, водитель боялся не довезти Аманду до больницы и ехал с максимальной скоростью, какую позволяли ему развить обледенелая дорога и снежные заносы. Тусклый свет от лампочки под потолком кузова падал на лицо Эймоса, и я заметил, что он глядит на меня. Он не говорил ни слова, но с беспокойством косился на Аманду, которая лежала на соседних носилках, неподвижная и расслабленная.

Я покачал головой. Эймос протянул руку через проход и слегка сжал пальцы Аманды. Ее ребенок молчал. Он все еще был у меня на руках, и я посмотрел на его припухшее, блестящее личико. Малыш то открывал, то закрывал глаза, словно его беспокоил неяркий свет. В остальном он, казалось, был в полном порядке – спортивная куртка Эймоса почти просохла и была достаточно теплой. Время от времени малыш норовил сунуть в рот один из пальцев, которые показались мне на удивление длинными. Получалось это у него не сразу, и тогда он по-стариковски морщил лобик, казавшийся очень высоким из-за полного отсутствия волос.

Спустя несколько минут мы были уже в больнице. Вездеход остановился, кто-то поднял задний полог тента и откинул борт. Смутно знакомая мне женщина в белом врачебном халате потянулась к ребенку, и я передал ей малыша. Через минуту она уже скрылась за автоматическими дверями приемного покоя, откуда как раз выходили несколько санитаров и врачей. Двое спасателей вытащили из кузова носилки Аманды, санитары переложили ее на больничную каталку и повезли ко входу, возле которого я заметил пастора Джона и миссис Ловетт.

Потом настал черед Эймоса. Еще двое санитаров в голубых костюмах забрались в кузов.

– Раз, два, взяли! – скомандовал один. Они подняли носилки с моим другом и, покряхтывая, вынесли из кузова на площадку. Перекладывать Эймоса на больничную каталку они не стали – просто положили носилки поверх нее и тоже увезли в отделение экстренной помощи. Один из них прижимал к голове Эймоса ворох марлевых салфеток, другой выкрикивал на бегу его основные жизненные показатели – пульс, давление и прочее.

Только сейчас я заметил, что дрожу так сильно, что моя голова раскачивается вперед и назад, а зубы выбивают дробь. Но две сиделки подхватили меня под мышки, вывели из кузова и уложили на каталку. Через несколько секунд меня уже везли по коридору мимо палаты неотложной помощи, где было много яркого света и громких голосов. Не успел я обернуться, как оказался в облицованной кафелем душевой. Из леек били струи горячей воды, и комната на глазах наполнялась плотным водяным паром.

– Вы можете встать? – спросила меня одна из сиделок.

Я кивнул, и они помогли мне слезть с каталки. Почти сразу я согнулся пополам, низко опустив голову и прижав руки к груди. При каждом вдохе горячий пар наполнял мои легкие, зубы стучали, но я стоял!

Пока одна из сиделок, ловко орудуя хирургическими ножницами, среза́ла с меня одежду, другая приготовила дыхательную маску и что-то вроде капельницы.

– Что болит? – спросил первая сиделка.

– Н-н-н-ничего.

– Ну, вставайте под душ.

После того как я простоял под горячей водой минут пять, сиделка повторила свой вопрос:

– Что у вас болит?

– В-в-все!

Она широко улыбнулась.

– Это хорошо, очень хорошо. Так и надо!

Глава 26

Я проснулся и попытался пошевелиться, но каждое движение отдавалось во всем теле сильной болью. У меня ныло и саднило буквально все – каждый мускул, каждая косточка, каждый порез и ссадина, которыми я был покрыт с ног до головы. К счастью, голова более или менее работала, так что я довольно скоро сообразил, где нахожусь. После вчерашнего происшествия я сам стал пациентом, и меня поместили в одну палату с Мэгги.

Мэгги лежала на соседней койке, молчаливая, неподвижная. Глядя на нее, я вдруг вспомнил, как Папа опустился на колени рядом с кроватью бабушки, когда та умерла. Его большие, грубые, покрытые мозолями руки нежно сжимали ее длинные, тонкие пальцы. Одна лямка Папиного рабочего комбинезона сползла с плеча, словно под тяжестью разбитого сердца. Сила и Нежность – так я назвал бы эту картину.

Я повернул голову, посмотрел на Мэгги и, закрыв глаза, прошептал:

– Господи, пожалуйста… Не забирай ее к себе. Не отнимай нас друг у друга!

– С Рождеством!.. – донеслось от двери в палату. С трудом открыв глаза, я увидел в дверях одетую во все белое сиделку и невольно подумал, что ждал не такого ответа. О том, что сегодня Рождество, я совершенно забыл.

– Как вы себя чувствуете?

– Отвратительно.

– Так и должно быть.

– Как там остальные?

– Ребенок в полном порядке. Помощник шерифа мистер Картер получил несколько серьезных ушибов и рассечений, но жить будет – он сам так сказал. Что касается мисс Ловетт, то она в реанимации.

– А она… она будет жить?

– Мы перелили ей шесть доз крови[56], но, если говорить откровенно, она до сих пор жива лишь благодаря тому, что́ сделали для нее вы с помощником шерифа.

С этими словами сиделка ушла, а я кое-как сел на койке. Мои ковбойские сапоги валялись рядом на полу, но после того как вчера вечером сиделки среза́ли их с меня хирургическими ножницами, надеть их было уже нельзя. Мэгги, я думаю, вид моих растерзанных сапог доставил бы огромное удовольствие.

Почесав в затылке, я отсоединил капельницу, потом снял с вешалки рядом со шкафом больничный халат и набросил на плечи. Мне все еще было холодно, поэтому я достал из шкафа еще одно одеяло и завернулся в него. Стоило мне, однако, сделать всего несколько шагов, как я понял, что мне необходимо сильное болеутоляющее, и срочно.

Согнувшись от боли чуть не пополам, я все же выбрался в коридор и доковылял до сестринского поста. Увидев меня, дежурная сестра вскочила с кресла и, обогнув стол, бросилась ко мне.

– Вернитесь немедленно в постель, сэр! Вам нельзя вставать! И кстати, куда подевалась ваша капельница?

Обхватив обеими руками, сестра попыталась увести меня обратно в палату, но я не поддался. Попрочнее упершись босыми ногами в пол, я прохрипел:

– Эймос Картер… Помощник шерифа Эймос Картер… Где он?

Сестра неуверенно показала в дальний конец коридора.

– Его палата там, но…

Я повернулся в указанном направлении.

– Давайте-ка мы с вами его навестим.

– Но он сейчас спит!

– Тогда придется его разбудить, этого лентяя.

В конце концов медсестра все же согласилась сопроводить меня в палату Эймоса. Несколько раз я спотыкался, и тогда она меня поддерживала. Второй дежурной сестре она велела позвать врача.

Когда я вошел, Эймос лежал на койке с такой же капельницей, как у меня. Я придвинул поближе металлический стул на роликах и сел. Медсестра, решив, что до прихода врача я никуда не денусь, оставила нас одних.

Палата Эймоса была освещена только тусклой флуоресцентной лампой под потолком. Кожу на его гладко выбритой голове покрывало несколько десятков хирургических швов, словно врачи решили сыграть на ней в «крестики-нолики».