Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 38)
Где-то вдали коротко залаяла одна из собак. Другая отозвалась ей из еще большего далека́.
– На столе у входной двери акушерка и другой врач пытались оживить нашего ребенка. Они делали ему массаж сердца, надевали на него кислородную маску, но ничего не помогало – он оставался неподвижным, синим… Тут Мэгги открыла глаза, увидела, какой он синий, и начала плакать. Еще какое-то время спустя она вся побелела, глаза закатились, и ее вырвало. Это был… это был последний раз… Больше она в себя не приходила.
Эймос с беспокойством переступил с ноги на ногу. Его нижняя губа как-то подозрительно задрожала, а сапоги ушли в болотную жижу еще глубже.
– Потом в палату вихрем ворвался еще один врач. Он на бегу надевал хирургическую маску. Меня он оттолкнул, я упал в угол и лежал там в луже крови Мэгги. Первый врач ввел ей в вену какое-то лекарство, второй пытался остановить кровотечение. Меня как будто парализовало – тело мне совершенно не подчинялось, но я слышал, что происходит вокруг. Кто-то крикнул, что у Мэгги упало давление, я услышал жужжание дефибриллятора, и врач скомандовал: «Всем отойти! Разряд!» Раздался треск, ручонки моего сына взлетели вверх, тело выгнулось дугой и снова обмякло. Врач, принимавший роды, торопливо накладывал швы. Так прошло еще несколько минут, потом врачи сняли маски и стали смотреть на часы. Никто даже не стер с тела моего сына беловатый гель, санитарка просто завернула малыша в одеяло и унесла, а я так и не подержал его на руках. Мне никто этого не предложил, а попросить мне как-то в голову не пришло. Тем временем состояние Мэгги немного стабилизировалось. Мое – тоже. Во всяком случае, я кое-как поднялся с пола и только тут заметил, что руки у меня грязные и липкие. И лицо тоже. Я наклонился над Мэгги и увидел, что рвота застряла у нее в волосах. Тогда я схватил полотенце или простыню, не помню, и стал как сумасшедший вытирать ей подбородок, щеки и шею, потом подсунул ей под голову подушку и заправил волосы за уши. Пока я с ней возился, врач не отрываясь смотрел на мониторы, на которых, должно быть, отражалось состояние моей жены, но он ничего мне не объяснял, а спросить я боялся…
Пока я говорил, последний отблеск могучего фонаря Джона Биллингсли окончательно погас вдали, луна зашла за облако, и нас вновь окружил мрак. Я изо всех сил напрягал зрение, силясь рассмотреть хоть искорку света между деревьями, но не видел ничего. Ночь казалась осязаемо плотной, шатер листвы над нашими головами давил, словно тяжкий груз, и я вдруг почувствовал себя очень одиноко.
– Во вторую ночь… где-то около полуночи… В общем, я отрубился. Просто свалился там, где стоял. Когда я очнулся, то увидел, что лежу на больничной койке рядом с Мэгги. Одна из сиделок сказала, что меня поднял с пола и перенес в кровать здоровенный, бритый наголо помощник шерифа, который двое суток просидел в коридоре у дверей палаты. Потом… потом врачи мне кое-что рассказали… Я узнал, что Мэгги потеряла почти половину всей своей крови, что головка у моего сына была четырнадцати сантиметров в диаметре, а животик – восемнадцати, и что он весил одиннадцать фунтов и четыре унции[38]. Остальное, я думаю, тебе известно…
Еще какое-то время мы стояли молча – не знаю, какое, но достаточное, чтобы как следует замерзнуть. Наконец Эймос поднял вверх руку с тремя вытянутыми пальцами. Вздернув подбородок и выпятив дрожащую губу, он прошептал:
– А теперь пребывают сии три…[39]
Я кивнул, и мы вместе вышли из болот Сокхатчи.
Домой мы возвращались на машине Эймоса, включив печку на максимум. Электронный термометр на зеркальце заднего вида показывал восемнадцать градусов[40], кофе в моем термосе остыл и отдавал алюминием.
Сворачивая на мою подъездную дорожку, Эймос спросил:
– Скажи честно, я должен за тебя беспокоиться?
Я покачал головой.
– Уверен?
Я кивнул.
– Ну ладно… – Он опустил руку мне на плечо. – Обними ее за меня, хорошо?
Закрыв за собой дверцу, я поднялся на крыльцо и услышал, как колеса Эймосовой машины хрустят по замерзшему гравию.
Глава 19
– Профессор?
Я поднял голову, и солнечный свет на мгновение ослепил меня. Почти одновременно с пробуждением в нос мне ударили запахи мочи, «Пайн-сола» и волос Мэгги, в одно мгновение напомнив, из чего теперь состоит моя жизнь. Кое-как разлепив глаза, я увидел Аманду, которая, присев на стул рядом, разматывала бинты на моей больной руке.
– Доброе утро, – поздоровалась она шепотом. – Не хотелось вас будить, но через час начинаются занятия, на которых нам предстоит сдавать наши исследовательские работы, а вы… В общем, я подумала, что вы, возможно, захотите перекусить, прежде чем идти на урок. – И она показала на столик за моей спиной, на котором стояла тарелка с омлетом и сосисками и дымились свежеподжаренные тосты. – Но только сначала я должна вас перевязать.
– Спасибо, Аманда. Мне уже в общем-то лучше.
Аманда сняла последний слой бинта и критически осмотрела мою рану.
– Рука действительно выглядит лучше, – подтвердила она. – Но я думаю, придется мне поперевязывать вас еще недельку. Просто на всякий случай.
Я кивнул.
Аманда подняла палец, словно собираясь что-то сказать, но вдруг задумалась. Ее чистый лоб покрылся морщинами, словно она и впрямь размышляла о чем-то очень серьезном. Наконец она снова показала на стол.
– Блу уже поел, – сказала она. – Правда, это еда из больничного кафетерия, так что она не особенно вкусная, но зато горячая. А это чего-нибудь да стоит.
– Спасибо, – снова сказал я и отвернулся. Я действительно был благодарен ей за завтрак и даже за перевязки, и все-таки я бы предпочел, чтобы у меня была возможность сначала почистить зубы.
– Вот что я вам скажу, профессор… – продолжала Аманда, слегка поглаживая меня по руке. – Боюсь, теперь у вас останется шрам на всю жизнь. Вы слишком запустили вашу болячку, так что мне даже пришлось сказать о ней врачу. И знаете, что он ответил? Он сказал, что вам необходимо оставить ее в покое, иначе всю жизнь придется носить на́ людях одежду с длинным рукавом.
– А что еще он сказал, этот доктор? – спросил я, разглядывая повязку и стараясь не слишком глубоко вдыхать насыщенный бетадиновыми пара́ми воздух.
– Он сказал, что вы должны перестать то и дело ковырять вашу рану и что я должна ему сказать, если вы и дальше будете это делать.
Я кивнул и повернулся к Мэгги. Не глядя на Аманду, я негромко проговорил:
– Эймос рассказал мне о том, как вас… похитили. – Я немного помолчал. – Я не знал. – Тут я посмотрел на нее. – Поверьте, я искренне вам сочувствую.
– Я сама себе сочувствую, – с невозмутимым видом ответила Аманда и неожиданно рассмеялась. – Нет, серьезно! Я почти каждый день сочувствую сама себе!
– Почему? – спросил я. – Из-за ребенка?
– Ради всего святого, конечно же, нет! – воскликнула она и, откинувшись немного назад, тихонько похлопала себя ладонью по животу, забавно скосив глаза. – Он-то ни в чем не виноват, профессор! И он не имеет никакого отношения к тому, что случилось со мной. В данном случае минус на минус не дает плюс… – На сей раз Аманда слегка подалась вперед, словно никак не могла разглядеть выражение моего лица. – Я жалею этих парней, кем бы они ни были и где бы они ни были сейчас. Возможно, им даже не придется больше встретиться ни со мной, ни с моим отцом, ни с дядей Эймосом, хотя я почти уверена, что рано или поздно он их поймает. Так или иначе, им обязательно придется отвечать за то, что они сделали, – не в этой жизни, так в следующей, потому что Бог все знает и все в его руках. И, отвечая на ваш следующий вопрос, сразу скажу: нет, я не питаю к ним ненависти. И конечно, я не могу ненавидеть этого маленького, еще не родившегося мальчишку!
– Но… – Я никак не мог правильно сформулировать свой вопрос.
– Что «но», профессор? – Аманда улыбнулась. – Хорошо, я скажу, если вам обязательно надо это услышать… Я, как вы помните, готовлюсь стать сиделкой. Эти двое делали все, что было в их силах, чтобы я
Я хотел задать еще один вопрос, но мне не пришлось этого делать.
– Нет, профессор, – покачала головой Аманда. – Об этом варианте я даже не задумывалась, и вовсе не из-за отца-священника, не из-за религиозных запретов или каких-то других подобных соображений. Я приняла это решение сама, на меня никто не давил. При этом я вовсе не горю безумным желанием стать еще одной матерью-одиночкой, о которых мне приходилось много читать в газетах. Я не хочу быть «среднестатистическим явлением», во всяком случае, не таким. Конечно, когда-то я мечтала о том, чтобы в моей жизни все было как полагается… – Она улыбнулась. – Ну вы понимаете – свадьба, белое платье, цветы, красивый молодой мужчина и только потом – ребенок. Но… – Она слегка повела плечами. – И все это обязательно будет. Мне нужно только немножечко подождать. Мой любимый мужчина где-то рядом, и он обязательно нас найдет.
Поднявшись, она шагнула к кровати и погладила Мэгги по ногам.
– Можно задать вам еще один вопрос? – спросил я.
– Конечно. А то даже как-то невежливо получается – все время говорю я одна.
– Вы не похожи на сумасшедшую.