Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 32)

В больнице было прохладно и тихо. Мэгги – моя спящая красавица, которую я никак не мог разбудить, – все так же лежала на своей койке. Совсем недавно кто-то расчесал ей волосы и покрасил ногти. Когда же я приподнял одеяло на ногах Мэгги, чтобы проверить, не холодные ли у нее ноги и не нужно ли надеть ей носки, то обнаружил, что тот же человек покрасил моей жене ногти и на ногах.

Мэгги всегда спала в носках – даже в самую жару. Она терпеть не могла, когда у нее мерзли ноги. Если же по какой-то причине Мэгги забывала надеть носки, тогда она упиралась холодными ногами мне в спину или в живот, в зависимости от того, на каком боку я спал, а это не нравилось уже мне.

Пока я предавался воспоминаниям, Блу быстро облизал Мэгги лодыжки, ткнулся холодным носом ей в ладонь, обнюхал волосы и устроился в ногах кровати.

Мэгги и в самом деле выглядела так, будто спала. Ее лицо сохраняло безмятежное выражение и никак не подтверждало мрачные пророчества врачей о «необратимом повреждении мозга» и о том, что она «может никогда не проснуться». Период, когда, по словам врача, вероятность выхода из комы составляла пятьдесят процентов, давно миновал; теперь шансы уменьшились еще в два раза. А всего несколько дней назад врач сказал мне, качая головой:

– Я не пугаю вас, Дилан, я просто не хочу внушать вам необоснованные надежды. Будьте готовы к худшему.

Но, несмотря на столь пессимистический прогноз, Мэгги не производила впечатления безнадежно больной или умирающей. Она была похожа на… на мою жену в воскресенье утром. Казалось, Мэгги вот-вот проснется и мы вместе поплывем на плоту вниз по реке.

На всякий случай я все-таки достал из пластикового кармана на спинке ее кровати медицинскую карту и, с трудом разбирая неудобочитаемые докторские каракули, прочел последние новости о состоянии здоровья Мэгги. Изменений не было, и я, открыв окно, швырнул бумажку как можно дальше. Она закувыркалась в воздухе и в конце концов спланировала в сверкающий на солнце пруд тремя этажами ниже. Я провожал ее взглядом и думал о том, что на окне нет решеток. В палате для «овощей» решетки ни к чему – коматозные пациенты из окон обычно не бросаются.

Повернувшись к Мэгги, я поцеловал ее в лоб. Кожа у нее была теплой, и пахло от нее моей женой.

– Привет, Мэг! Это я!.. – шепнул я, садясь. Она не ответила, да я и не ждал ответа. Просто раньше, когда я целовал ее в лоб, шептал: «Привет, Мэг!» – и ставил кофе на столик возле кровати, она обычно просыпалась, поворачивалась на бок и, положив голову мне на колени, протяжно зевала и спрашивала, чем я собираюсь сегодня заняться.

Мэгги всегда спала очень крепко. Порой, просыпаясь посреди ночи, я видел, что она лежит на спине, а ее ладонь покоится тыльной стороной на лбу, словно даже во сне Мэгги о чем-то напряженно размышляла или пыталась вспомнить что-то чрезвычайно важное. Из-за этого на ее переносице, прямо между глазами, появлялась легкая озабоченная морщинка, и я, склонившись над Мэгги, осторожно целовал ее в щеку, убирал руку со лба и клал ее вдоль тела, а потом кончиками пальцев прикасался к этой морщинке. Проходила минута, и кожа на переносице Мэгги разглаживалась, морщинка исчезала, а все тело расслаблялось. Если же я не просыпался, эта напряженная складка сохранялась на лбу Мэгги до утра, и, вставая утром, она невольно вскрикивала от боли в сведенной шее. Я всегда знал, что это свидетельствовало только о том, насколько глубокой и серьезной натурой была моя жена. Сложная простота или простая сложность, вот она какая – моя Мэгги. Парадокс. Средоточие крайностей, которые чудом остаются в равновесии.

Опустив голову на подушку рядом с Мэгги, я глубоко вздохнул. За всю нашу супружескую жизнь это был едва ли не первый раз, когда она не возражала против того, чтобы у нас была общая подушка. Я бы не рискнул воспользоваться ее беспомощностью и сейчас, но мне слишком хотелось слышать ее дыхание, чувствовать запах, слушать, как сухо трутся друг о друга под одеялом ее ноги. Я хотел быть со своей женой, только и всего!

Нет, речь идет вовсе не о физической близости, хотя голос плоти звучал во мне достаточно громко. Я этого не отрицаю, да и какой смысл? Я – мужчина, а Мэгги – моя жена. Я люблю ее. Но после неудачных родов, после кровотечения, после всего, что пришлось предпринять врачам, чтобы Мэгги не умерла прямо в родильной палате, должны были пройти месяцы, прежде чем мы снова смогли бы быть близки. И это – в чисто физическом плане, а ведь есть еще и эмоциональная сторона, которую нельзя не учитывать! Мэгги на удивление сильная женщина, но все же не настолько.

И сейчас, когда я говорю, что хотел бы быть со своей женой, я имею в виду нечто совсем другое. Я говорю о том, что́ бывает, когда в серых предрассветных сумерках вы открываете глаза и видите, что голова вашей любимой женщины лежит на подушке совсем рядом и что вы вдыхаете воздух, который только что побывал в ее груди. Я говорю о том, что́ вы испытываете, когда, закрыв глаза, продолжаете чувствовать, как ее дыхание щекочет ваши ресницы. Я говорю о том, что́ вы чувствуете, когда вы снова начинаете погружаться в сон, продолжая дышать одним воздухом.

Когда стемнело и мой пустой желудок начал подавать громкие протестующие сигналы, в палате появилась Аманда, толкавшая перед собой небольшую тележку.

Блу, успевший перебраться на пол – на одеяло в углу, – приподнял голову и насторожил уши.

– Здравствуйте, профессор. Здравствуйте, мисс Мэгги. Привет, Блу… – Аманда остановилась рядом со мной, взяла меня за руку и принялась засучивать рукав футболки. Я поморщился и попытался высвободить руку, но Аманда держала крепко.

– Если вы не дадите мне вас перебинтовать, – сказала она, – я позову врача, пару самых сильных медсестер и вашего друга – помощника шерифа. Выбирайте, профессор: либо мы сделаем это с минимальным шумом, либо мы все равно это сделаем, но со скандалом.

Я вздохнул и протянул больную руку.

Почти сразу выяснилось, что рукав моей футболки местами присох к ране, и на нем проступили небольшие пятнышки гноя и сукровицы. Держа меня за запястье, Аманда методично резала бинты, отделяя и закатывая рукав. Довольно скоро я почувствовал боль и увидел, что моя рука под бинтами превратилась в гноящийся кусок мяса.

Пока я морщился и шипел, Аманда как ни в чем не бывало разговаривала с Мэгги.

– Не беспокойтесь, мисс, – говорила она. – Я позабочусь о его руке, пока вы сами не сможете ею заняться. Слава богу, профессор Стайлз часто бывает в больнице, где я могу его перевязать. Я умею перевязывать, мисс Мэгги, не волнуйтесь. Думаю, его рука в конце концов заживет, хотя, на мой взгляд, ваш муж не очень-то хорошо заботится о себе. К сожалению, когда он не в больнице, я ничего не могу сделать… – Тут Аманда посмотрела на меня. – Знаете, мисс Мэгги, у меня складывается впечатление, что мистер Стайлз постоянно теребит свою рану, когда его никто не видит. Так ведут себя люди, которым хочется поскорее от чего-то избавиться или что-то забыть, поэтому будет очень хорошо, если вы придете в себя как можно скорее. Иначе мистер Стайлз может довести себя до такого состояния, что уже не сможет пользоваться рукой.

Она наложила на рану свежую повязку, потом протянула мне раскрытую ладонь, на которой лежала какая-то таблетка.

– Проглотите-ка вот это.

Потом Аманда ушла, а еще какое-то время спустя я задремал. Было уже два пополуночи, когда меня разбудил Эймос. Тронув меня за плечо, он сказал:

– Просыпайся, соня, и пойдем, выпьем кофе.

Пока я продирал глаза и вытирал мокрый подбородок, Блу усиленно лизал мою лодыжку. Голова у меня все еще была будто ватой набита, но лекарство, которое дала мне Аманда, подействовало: рука почти не болела.

Прежде чем покинуть палату, я поцеловал Мэгги и положил ладонь ей на лоб.

– Увидимся завтра, родная. Спасибо, что позволила мне полежать на твоей подушке. Обещаю, если ты очнешься, тебе больше никогда не придется этого делать.

Выйдя из больницы, мы с Эймосом перешли на противоположную сторону улицы, где находилось круглосуточное кафе. Когда-то это была «Вафельница» – ресторан быстрого обслуживания сети «Ваффель-Хаус», теперь же вывеска над входом гласила «Закусочная Эла. Открыто 24 часа». Удивительно, но, когда бы я туда ни заходил, за раскаленным, пышущим жаром грилем непременно стоял сам Эл. Когда этот парень спал, так и осталось для меня загадкой.

Эймос и я сели за столик, заказали кофе, а я взял еще две порции омлета.

– Как там наша Мэгги? – спросил Эймос.

– Без изменений.

– Слушай, а что это за история с твоей рукой?

– С рукой?

– Можешь мне объяснить, откуда у тебя эта рана на руке и почему она никак не проходит?

– Я просто поранился, когда работал в поле и…

– А твоя сиделка сказала мне не так.

– Аманда? Она-то откуда знает? Ее там, кажется, не было!

– Она говорит, что от раза к разу твоя рана становится хуже, к тому же теперь ты начал ее прятать. Ей даже пришлось забинтовать ее покрепче, чтобы ты не мог ковырять.

– Ради всего святого, Эймос! На часах три ночи. Неужели мы не можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Как тебе твоя группа? – без малейшей паузы спросил Эймос.

Я поднял на него взгляд.

– Слушай, разве ты не должен сейчас спать у себя дома, дежурить или заниматься еще какими-нибудь важными делами?