Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 31)

Наконец я покинул тренировочное поле, забрался в кабину своего грузовичка, запустил двигатель и поехал в больницу. Переезжая через старые железнодорожные пути, я бросил взгляд назад, на футбольное поле, и снова увидел Рассела. Он присоединился к схватке, завалил ранингбека и теперь держал под одной мышкой мяч, а под другой – его шлем. Ранингбек, оглушенный столкновением, распростерся на траве и только тряс головой, а вокруг хлопотали три тренера.

Спустя несколько минут я вдруг поймал себя на том, что продолжаю мурлыкать себе под нос нашу с Мэгги колыбельную.

Глава 16

Я отпустил группу вскоре после полудня, чувствуя, что буквально утопаю в собственном поту. Студенты, впрочем, чувствовали себя не лучше – от зноя (а в аудитории было еще жарче, чем на улице) нас всех основательно разморило. Если верить календарю, вот-вот должен был начаться октябрь, но удушливая летняя жара стойко сопротивлялась прохладным осенним ветрам, которые налетали на город ближе к вечеру, а днем снова сдавали позиции. На каждом занятии я мысленно клялся купить кондиционер и вставить в окно, чтобы в аудитории стало хотя бы чуточку прохладнее. Если бы я исполнил собственное обещание, то – готов спорить на свой грузовичок! – схема рассадки студентов сразу бы изменилась. Все они – даже Кой – собрались бы вокруг прибора и с жадностью хватали ртами холодный, кондиционированный воздух.

Прежде чем выйти из аудитории, Аманда бросила взгляд на мою руку и с неодобрением покачала головой.

– Давайте-ка я вам еще раз ее перебинтую, – сказала она и, не прибавив больше ни слова, скрылась в коридоре.

Я поглядел ей вслед, опустил закатанный рукав и, засунув больную руку поглубже в карман, стал собирать вещи. Направляясь к двери, я вдруг заметил Кой, которая, оказывается, по-прежнему сидела на своем месте, и едва не споткнулся от неожиданности. Я был уверен, что ухожу последним. Присмотревшись, я увидел, что она сложила руки перед лицом, словно хотела, но не решалась что-то сказать. Я решил прийти ей на помощь.

– Что-то вы сегодня молчали, – заметил я как можно непринужденнее.

– Не только сегодня.

– Верно. – Я улыбнулся, ожидая, что Кой скажет что-нибудь еще. Тянуть из нее каждое слово клещами я не собирался.

– Профессор… – Она положила на колени сумку с учебниками. – Я много пишу и… Гм-м… Не могли бы вы взглянуть и высказать свое мнение? Мне хотелось бы знать, стоит ли продолжать.

Я подошел к ней и облокотился о соседний стол.

– Разумеется, я могу посмотреть, но, пожалуйста, не считайте меня судом последней инстанции. Я могу сказать, что вы пишете прекрасно, но кому-то другому ваша работа вовсе не понравится, и наоборот: то, что вы написали, может показаться мне полной ерундой, тогда как остальные будут в восторге. Мое мнение – это только мое мнение, а мне, к несчастью, нравятся вполне определенные вещи. Но… что я люблю, то люблю. Вы понимаете, что я имею в виду?..

Кой кивнула.

– Да, кажется, понимаю… – Она достала из сумки толстую, довольно потрепанную тетрадь. Судя по виду, ей было уже несколько лет. Немного поколебавшись, Кой сунула тетрадь мне в руки и молча вышла.

Я открыл тетрадь. Ее страницы были засаленными, пожелтевшими, ломкими от времени, но на них были написаны слова – тысячи, десятки тысяч слов. Похоже на дневник, подумал я. Мне хотелось тут же начать читать, но я решил, что делать это вот так, на ходу, не стоит. Я убрал тетрадь в свой рюкзак и вдруг увидел, что Кой вернулась и стоит в дверях.

– Профессор… – Она медленно подняла руку и показала на рюкзак, который я уже забросил за спину. – В этой тетради… в ней вся я. – Кой отвернулась на мгновение, потом снова посмотрела на меня и… сняла темные очки. На ее лице, словно два изумруда, сияли большие зеленые глаза.

«Вот так сюрприз!.. Интересно, зачем ей понадобилось скрывать ото всех такую красоту?»

Кой шагнула вперед, набрала в грудь побольше воздуха.

– Пусть… пусть это останется между нами, хорошо?..

– Кой… – Ощупью найдя в рюкзаке тетрадь, я достал ее и взвесил в руке. – Если вы спрашиваете, готов ли я хранить в секрете все, что я узна́ю из вашего дневника, то ответ здесь может быть только один. Да. Конечно. Но если речь идет о доверии, то это совсем другое дело. Доверие – это выбор. Доверие нужно заслужить. Сам я доверяю далеко не каждому, да и вы, я думаю, тоже. Заслуживаю ли я вашего доверия? Это можете решить только вы – не я. И у вас должны быть для этого основания. Если вы просите меня прочесть ваш дневник, значит, вы мне доверяете…

Почти минуту Кой стояла неподвижно, глядя себе под ноги. Наконец она чуть приподняла голову, посмотрела куда-то в конец коридора и снова надела очки. Поудобнее подхватив сумку, она подошла ко мне, забрала тетрадь и, не прибавив больше ни слова, зашагала прочь.

Быть может, я обошелся с ней чересчур жестко, быть может, нет. Кто знает?.. Сам я знаю только одно: большинство людей предстает наиболее уязвимыми именно в своих дневниках. Они изливают на бумагу всю душу. Порой для таких людей дневник – это единственный друг и собеседник, единственный, кто готов их слушать, и единственный, с кем им хочется разговаривать. И мы говорим, говорим до тех пор, пока рука способна держать перо, а потом, опустошенные, выговорившиеся, ложимся спать, идем на занятия или возвращаемся к повседневной работе – или к чему-то другому, от чего пытались бежать.

Вернувшись домой, я некоторое время бесцельно бродил по комнатам, пока не решил, что поеду в больницу, когда на дежурство заступит вечерняя смена. Но вместо этого я вдруг с удивлением обнаружил себя свернувшимся на качалке на передней веранде, где, открыв глаза, наблюдал за тем, как раннее утреннее солнце золотит нежные кукурузные метелки. Последним, что я помнил, была все та же кукуруза, ряды которой кланялись поднявшемуся ветру.

Прищурив глаза от яркого света, я опустил голову и вдруг увидел на полу рядом с креслом-качалкой дневник Кой и придавленную камнем записку:

«Не хотела будить вас, профессор. Извините за вчерашнее. Прочтите, пожалуйста. Кой».

Я отправился на кухню, сварил кофе и, держа в руке дымящуюся кружку, вернулся в кресло. Кое-как справившись с желанием ехать в больницу, я раскрыл тетрадь на первой странице.

К полудню я прочел дневник целиком. В нем оказалось множество стихов, еще больше коротких виньеток-описаний, эпизодов и случаев из жизни. Ни начала, ни конца в общепринятом смысле в дневнике не было. Больше всего он напомнил мне подборку моментальных снимков или сделанных по горячим следам зарисовок, не объединенных даже формальным общим контекстом.

Когда я перевернул последнюю страницу, у меня оставался только один вопрос: что, ради всего святого, эта девушка делает на моих занятиях? Насколько я мог судить, Кой от природы была одарена очень щедро. Нет, я вовсе не имею в виду, что у нее был «прекрасный стиль» или что она «в совершенстве владела языком». У Кой просто был талант. Настоящий талант, без дураков.

И вот, сидя на крыльце и держа в руках душу и сердце своей студентки, я мог найти только два правдоподобных объяснения ее дару. Либо Кой была своего рода пишущим Биллом Гейтсом и обладала врожденной гениальностью, по какой-то причине не замеченной ее школьными преподавателями, либо с ней что-то случилось. И это что-то должно было быть достаточно неожиданным и серьезным, чтобы в одночасье лишить Кой обычной девичьей сентиментальности, заменив ее холодной отстраненностью Снежной королевы и… черными очками.

Дневник Кой пробудил во мне давние, почти забытые эмоции, которые я несколько раз испытывал, пока учился в начальной школе, и которые очень редко посещали меня в период моей так называемой взрослой жизни. Восторг, благоговение, изумление и трепет – вот что я чувствовал, когда мы с нашей школьной учительницей музыки мисс Эдвардс добрались до Моцарта. Читая дневник Кой, я испытывал то же самое. Мне просто не верилось, что столь молодая девушка смогла создать столь изящные, тонкие, зрелые вещи.

Наконец я отложил дневник и, чувствуя, что у меня пересохло во рту, отхлебнул горький, давно остывший кофе. Вкус был отвратительным, и меня едва не стошнило, но я вспомнил, что Мэгги любила холодный кофе. Утром она частенько наполняла им свою кружку, которая потом стояла несколько часов, пока перед обедом Мэгги ее не выпивала. Она утверждала, что в середине дня ей просто необходима инъекция кофеина. Я не возражал, мне только было непонятно, почему кофе непременно должен быть холодным, если сварить свежую порцию не так уж долго. Внезапно мне стало любопытно, и я вновь взял кружку и понюхал. Кофе простоял рядом со мной не меньше трех часов, и я поднес его к губам и сделал большой глоток. Холодные, крупные крошки кофейной гущи застревали у меня под языком, потом хлынули в горло. Да, подумал я, у холодного кофе совсем другой, особенный вкус… И в ту же секунду ледяной кулак одиночества снова обрушился на меня и размазал по полу, как букашку.

Когда я подошел к дверям больницы, термометр при входе показывал девяносто восемь градусов[34], и на чистом, голубом небе не было ни единого облачка. Несмотря на удушающую жару, на мне была черная футболка с длинным рукавом. Блу, высунув язык, следовал за мной по пятам.