Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 10)

Я никогда не измерял наш дом, но навскидку могу сказать, что его площадь, включая обе веранды, составляла где-то около тысячи двухсот квадратных футов. Немного, но зато это был наш дом. Кроме того, под этой крышей на протяжении шестидесяти двух лет обитала настоящая любовь, а это тоже что-нибудь да значит.

Трактор был в полном порядке. Я вернулся к нему, как ребенок возвращается к любимому велосипеду, на котором только-только выучился ездить и у которого лишь недавно отвинтили страховочные колеса. Как только мне представилась такая возможность, я прыгнул за руль, понюхал воздух, пытаясь определить, не грозит ли нам в ближайшее время дождь, и поехал к реке. Всю дорогу я рыдал, как дитя. Папа хорошо меня вышколил, и теперь, стоило мне скинуть с себя ржавые кандалы академической науки, вырваться из пыльных, затянутых паутиной университетских аудиторий, как вернулись полученные навыки. Я вспомнил, что и как нужно делать, чтобы вести хозяйство. В первый наш год я продал опавшую хвою[15] с полутора тысяч акров посаженного Папой соснового леса, сдал два земельных участка (по две с половиной тысячи акров каждый) двум фермерам-любителям, проживавшим в Уолтерборо, а оставшиеся пять тысяч акров засадил соевыми бобами. К концу года, когда урожай был продан, выяснилось, что мы даже кое-что заработали.

Когда я не без некоторой растерянности сообщил об этом Мэгги, она посмотрела на фотографию Папы, стоящую на каминной полке, потом погладила кончиками пальцев кожу в уголках моих глаз и сказала:

– У вас одинаковые морщинки.

Я воспринял ее слова как похвалу. Как и Папе, мне нравилось смотреть, как что-то растет, будь то трава, деревья или дети.

Кстати, вскоре после этого Мэгги и разбудила меня толчком в плечо и предложила пойти искупаться. До сих пор я помню, как лежал на песчаном берегу, как голова Мэгги покоилась у меня на груди, а я смотрел на капельки воды, скатывавшиеся по ее коже, и думал, что Бог может порадоваться за нас. По крайней мере, я думал, что Он радуется.

А потом случились эти роковые роды…

Всю неделю, проведенную мной с Мэгги в тщетной надежде, что она очнется, тело моего сына находилось в местном похоронном агентстве, которое сохраняло его для погребения. Мы с Эймосом просто подъехали туда в моем грузовичке и забрали холодный металлический гробик. Предъявив клерку оплаченную квитанцию, я прошел через двойные тамбурные двери в морг, снял гроб с низенькой подставки и отнес к грузовику. Эймос уже открыл задний борт, и я осторожно поставил гроб в кузов. Пока мой приятель благодарил клерка за то, что он дал нам несколько лишних дней, я забрался в кузов и сел, прислонившись спиной к кабине и зажав гроб между коленями, чтобы во время езды он не елозил по настилу.

Эймос закрыл задний борт, сел за руль и повез меня назад, на ферму. Через двадцать минут мы были уже на месте. Под раскидистым дубом на склоне речного берега, рядом с местом упокоения моих деда и бабки, я выкопал экскаватором еще одну могилу, а яму забетонировал.

Эймос остановил грузовичок неподалеку от нашего маленького семейного кладбища. Я взял гроб сына на руки, и мы вместе подошли к могиле. Некоторое время мы стояли на краю ямы и молчали, потом Эймос слегка откашлялся, и я опустил гроб на землю рядом с собой. Как только у меня освободились руки, Эймос протянул мне Библию. В последний раз я читал ее довольно давно, быть может, в прошлое Рождество. Мэгги очень любила читать те главы Евангелия, где описывалось рождение Христа.

– Что я должен читать?

– Псалом сто тридцать восьмой.

С помощью указательного пальца я раскрыл Библию примерно на середине. Тонкая бумага сминалась под руками, страницы трепетали на ветру, поэтому я не сразу нашел нужное место. Наконец я наткнулся на 138-й псалом и прочел:

– Господи! Ты испытал меня и знаешь.

Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю,

Ты разумеешь помышления мои издали.

…Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу?

Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты.

Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, – и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя…

Горло у меня перехватило, я замолчал, и Эймос продолжил по памяти:

– …Ибо Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. …Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы. …В Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было.

Закончив, он низко опустил голову, а руки сложил перед собой. Ветер набрал силу и толкал нас в спины. Прошло еще какое-то время, и Эймос запел глубоким, низким голосом «О, благодать!»[16], но я его не поддержал.

Пока мой друг пел, я стоял на коленях рядом с моим сыном и, положив голову на гроб, думал о всех тех вещах, которых в его жизни не было и уже никогда не будет. О бейсболе. О тракторе, которым я учил бы его управлять. О картинах, которые он рисовал бы вместе с Мэгги, окуная в краску пальцы. «Можно взять твою машину на сегодняшний вечер, папа?» Первые шаги. Первые девушки. Рыбалка. Насморки, простуды, купание в реке, сказки на ночь, песок в песочнице, школьные каникулы, важная и ответственная роль старшего брата… Я думал обо всем этом и о многом другом, о чем мы говорили и мечтали вместе с Мэгги. Тогда это казалось таким реальным, словно уже осуществилось, и вот все растаяло, исчезло, и я остался один в холодном и пустом месте.

Голос Эймоса, который продолжал петь «О, благодать!», вернул меня к действительности, поскольку каждый новый куплет он ухитрялся исполнить намного громче, чем предыдущий. Наконец гимн закончился, но Эймос еще не все сказал.

– Ты не против, если я спою еще одну штуку?

Я покачал головой, и Эймос снова запел, глядя в сторону реки:

Что ждет меня – пучина бед Или покой земной? Душа не ропщет, не кипит, Покуда Ты со мной…

Насколько я знал, после колледжа Эймос как минимум дважды в неделю пел в церковном хоре. Кроме того, он увлекался церковной историей и обожал выяснять обстоятельства, при которых были написаны те или иные гимны. Много лет назад, когда мы сплавлялись по реке на нашем плоту, Эймос рассказал мне, как был сочинен гимн «Покуда Ты со мной», который он сейчас исполнял. Эту историю я помнил до сих пор. И сейчас, прижимаясь лбом к холодному металлическому гробу моего сына, я вспомнил историю Хорейшо Спаффорда, написавшего этот гимн.

Как рассказывал Эймос, Спаффорд был юристом из Чикаго. Однажды он решил съездить вместе с семьей в отпуск в Европу. Семейство уже погрузилось на пароход, отправлявшийся в трансатлантический рейс, когда Спаффорда срочно вызвали по очень важному делу. Не видя другого выхода, он отправил свою жену и детей в Англию, планируя присоединиться к ним позднее, когда закончит дела. Увы, жестокий шторм потопил корабль, и все четверо его детей утонули. Как потом рассказывали очевидцы, когда пароход уходил под воду, все четверо стояли на носу, крепко держась за руки.

Жена Спаффорда умела хорошо плавать, поэтому ей удалось спастись. Едва оказавшись на суше, она отправила мужу телеграмму всего из двух слов: «Спаслась одна».

В отчаянии адвокат сел на первый же пароход, идущий в Европу. Когда судно достигло того места, где утонули его дети, капитан привел Спаффорда на нос. «Здесь. Это случилось здесь», – сказал капитан и ушел, оставив его на палубе в одиночестве.

Мне очень хотелось знать, что Спаффорд чувствовал в эти минуты, как он себя повел. Сдался ли он? Упал ли на колени? Насколько сильным было его желание броситься с корабля в море? Прыгнул бы он, если бы на берегу не ждала его жена? Я бы на его месте наверняка прыгнул, спеша утопить в океанской пучине и свою боль, и все свои несчастья, но Спаффорд оказался крепким орешком. Он поднялся с колен, вытер слезы, еще раз обвел взглядом холодный, равнодушный океан и вернулся в каюту, чтобы написать прекрасный духовный гимн.

Каким человеком нужно быть, чтобы писать стихи, стоя над тем местом, где в морской глубине навеки сгинули четверо твоих детей? Каким человеком нужно быть, чтобы вообще что-то писать, когда только недавно умер твой ребенок? Как бы там ни было, когда в конце путешествия Спаффорд сошел на европейский берег, готовое стихотворение уже лежало в его кармане. Впоследствии кто-то положил его на музыку, и теперь Эймос пел этот гимн над могилой моего сына.

Еще в самом начале врачи в больнице сказали, что Мэгги, возможно, долго не проживет. Но мне эти слова показались лишенными смысла. Что значит «возможно»? Просто скажите мне, умрет она или нет! С другой стороны, если бы не это несчастное «возможно», за которое я сейчас цеплялся как за соломинку, я бы сам улегся в готовую могилу с гробом сына в руках, а Эймос пел бы гимны над нами обоими.

Тем временем Эймос закончил петь. Его лицо блестело от слез и выступившего пота, который каплями катился по его лбу. Я опустил гроб в могилу, и Эймос взялся за лопату.

– Подожди, – сказал я.

Вернувшись к грузовичку, я взял с переднего сиденья медведя Гекльберри, отряхнул от пыли, поправил у него на шее красную «бабочку», а потом опустился на колени рядом с могилой и положил игрушку на гроб.

Потом я тоже взялся за лопату. Я не швырял землю, а осторожно высыпал ее в могилу, прислушиваясь к тому, как она глухо стучит по запаянному металлическому гробику. Я старался действовать как можно осторожнее, и все равно яма заполнялась слишком быстро.