Чарльз Мартин – Хранитель вод (страница 91)
– Падре…
Я рассмеялся.
– Да?
Энжел поцеловала меня в щеку.
– Я умею хорошо целоваться.
– Это не единственное, что ты умеешь делать хорошо.
На этот раз она тоже рассмеялась.
– Мне до сих пор стыдно, что я насвинячила в вашей часовне. Я виновата…
Ее честность и умение посмотреть на себя чужими глазами были редким и драгоценным даром. И эти черты ее характера невольно возбуждали симпатию.
Энжел поцеловала меня снова, и, хотя она продолжала вторгаться в мое личное пространство, я не возражал.
– Я хорошо целуюсь, а моя мама хорошо танцует.
– Да. И целуется она тоже неплохо, – пошутил я, пытаясь разрядить обстановку, которая становилась слишком торжественной.
– Лучше, чем я? – Энжел улыбнулась.
– Так же. Ведь вы близкие родственники.
В ее глазах заблестели слезы. Я надеялся, что это просто ее тело избавляется от токсинов.
– Приезжайте скорее, падре. Я буду без вас скучать. И мама тоже.
– Договорились.
Она поцеловала меня в последний раз и, поставив ногу на трап, обернулась:
– Один танец я непременно оставлю для вас. – С этими словами Энжел стала подниматься в самолет, но на верхней площадке трапа ненадолго остановилась, подняла руки над головой, зажмурилась и застыла, словно впитывая солнце. Наконец она стремительно и изящно повернулась вокруг своей оси и исчезла в салоне. Выглядело это очень эффектно.
Потом настал черед Клея. Одетый в свой парадный костюм и сверкающие туфли, он церемонно приподнял шляпу, крепко пожал мне руку и окинул взглядом серебристо-голубой «Гольфстрим».
– Никогда раньше не летал на самолете, – проговорил он, качая головой. Боунз нашел для него врача-онколога, который специализировался на лечении именно той редкой разновидности рака, какая была у него, и этот врач утверждал, что, несмотря на возраст, у Клея были все шансы победить болезнь. Конечно, как и всем нам, Клею суждено было когда-нибудь умереть, но специалист был уверен, что скончается он от старости, а не от рака.
– Если ветер будет попутным, вы, возможно, полетите быстрее звука, – сказал я.
– Быстрее звука – это сколько?
– Около шестисот семидесяти пяти миль в час. Все будет зависеть от высоты полета и температуры воздуха.
– Шестьсот семьдесят пять миль в час? – повторил Клей. – А с первого взгляда и не скажешь, что эта пташка на такое способна.
Он явно наслаждался жизнью, и это тоже был хороший знак. За свои восемьдесят лет Клей знал мало радости, подумал я, так пусть хоть напоследок судьба его немного побалует.
Клей сунул в рот зубочистку.
– Потрясно!
Я похлопал его по плечу, подмигнул.
– Скоро начнется подготовка к весеннему сезону.
Его глаза распахнулись чуть шире.
– Угу.
– У вас есть любимая команда?
– Когда-то меня приглашали «Янки», но прежде, чем я успел добраться до Нью-Йорка, они уже продали меня «Доджерсам».
– Что ж, от Колорадо до Лос-Анджелеса недалеко. Да и в Денвере тоже есть отличная команда.
Клей снова оглядел самолет.
– Мы полетим туда на нем?
– Это уж как вы сами захотите.
Он усмехнулся.
– Надо было запастись в дорогу хот-догами, только боюсь, я не успел бы съесть ни одного, если эта птичка действительно летает так быстро, как вы говорите.
Теперь уже я протянул руку для пожатия, и она буквально утонула в его огромной лапище. На костяшках пальцев еще виднелись свежие следы хирургических швов – он рассек кожу, когда отправил торговца в глубокий нокаут. Клей поглядел на швы таким взглядом, словно это была медаль или какой-то другой знак отличия, и повернулся, чтобы подняться по трапу, но снова замешкался.
– Мистер Мерфи…
Я улыбнулся.
– Да, мистер Петтибоун?
– Я вот что хотел вам сказать… Бо́льшую часть жизни я ненавидел людей с вашим цветом кожи. Эти люди… они… Они привыкли брать слишком много. Всё. – Зубочистка переместилась из одного угла его губ в другой. – В тюрьме мне приходилось драться столько раз, что теперь уж и не сосчитать, но… – Клей снова посмотрел на свою правую руку. – Но, когда тот человек забрал Элли, я сразу понял, что больше никогда ее не увижу. Мне было очень больно думать о том, что́ предстоит пережить этой девочке, прежде чем ее… Но вы сумели его остановить и отняли у него Элли, и, когда он побежал в мою сторону, я… я вложил в свой удар всю злость, которая скопилась во мне за шестьдесят лет. – Он слегка выпрямился, одернул пиджак и поправил шляпу. – Теперь я больше не злюсь. Я спокоен.
– Это хорошо, мистер Петтибоун, – сказал я совершенно серьезно, – потому что челюсть этому парню врачам пришлось собирать из кусочков и нанизывать на проволоку. Теперь ему несколько месяцев придется питаться через соломинку.
Лицо Клея чуть заметно изменилось.
– В тюрьме ему будет несладко.
– Это верно.
Клей улыбнулся и снова пожал мне руку, на несколько секунд задержав мою ладонь в своей.
– Спасибо вам, мистер Мерфи, или как вас там зовут на самом деле.
Из салона донесся смех: Элли смеялась над словами Энжел, которая с важным видом заявила, что ей, мол, всегда было непросто привыкать к тому, как пахнет в салоне новенького самолета.
– Присмотрите там за ними, – попросил я Клея.
Летта была последней. Освещенная вечерним солнцем, она была прекрасна, как никогда. Ветер играл ее юбкой, липшей к стройным и сильным, потемневшим от загара ногам. Сдвинув солнечные очки на лоб, Летта заключила мое лицо в ладони и поцеловала – один, два, три раза. Ее губы были мягкими и теплыми. Нежными. И они почти совсем не дрожали. Движением руки она откинула упавшие мне на лоб волосы.
– Танец всегда получается лучше, когда танцуют двое.
– Ты же знаешь, я почти не умею танцевать.
Летта лукаво улыбнулась.
– Зато
Я рассмеялся, а она поднялась на верхнюю площадку трапа и, исполнив один за другим два стремительных пируэта, которые мне так нравились, исчезла за дверью салона.
А я почувствовал, что часть моей души отправилась вместе с ней.
Тем временем из кабины появился пилот – мускулистый, широкогрудый, в зеркальных солнечных очках. Появился и встал в дверях. Боунз. Лицо его покрывал темный загар, который мой друг приобрел, катаясь на лыжах в Вейле и Бивер-крике. Боунз улыбался, словно Чеширский Кот, и я знал почему: он очень гордился тем, что в свои без малого шестьдесят он выглядит тренированнее, чем самые упертые фанатики кросс-фита. Нам с ним было о чем поговорить, но сейчас для этого не время и не место, и, судя по выражению его лица, Боунз тоже это понимал. Кивнув, он показал мне поднятые большие пальцы, потом быстро просигналил с помощью понятной нам обоим азбуки: 90–11.
«
Дверь захлопнулась, самолет вырулил на взлетную полосу. Взревели двигатели, и через несколько секунд «Гольфстрим» превратился в крошечную точку в небе.
Я повернулся к Солдату, который сидел у моих ног и повиливал хвостом.
– Ну, пошли?