Чарльз Мартин – Хранитель вод (страница 89)
Мари чуть заметно усмехнулась.
– Ты был со мной каждый день. Каждое утро и на закате. Я никогда не была одна… – Она замолчала, чтобы отдышаться. На виске Мари вспухла вена – ее сердце работало с огромным напряжением, гоняя по жилам густую кровь, в которой почти не было живительного кислорода. И каждую минуту оно могло отказать.
Мари словно прочла мои мысли. Коснувшись сухой ладонью моей щеки, она произнесла чуть слышно:
– У нас мало времени, так что… – она с силой втянула в себя кислород, – я сбежала, потому что… потому что чувствовала себя недостойной твоей любви. Чем сильнее я тебя отталкивала, тем упорнее ты становился, тем настойчивее меня искал. Ты словно задался целью убедить меня в том, что я ошибаюсь. – Мари попыталась улыбнуться. – Если бы ты знал, сколько раз я смотрела на тебя из окна… из разных окон. Ты был так близко, что наверняка услышал бы, если бы я тебя окликнула, но я не осмеливалась тебя позвать. Я знала, что́ я натворила, и…
– Мари…
Она остановила меня нетерпеливым жестом.
– Я знаю, что не заслуживаю прощения, но… у меня есть просьба.
– Говори.
Мари дышала медленно, с трудом. Вдох. Выдох. Еще раз. Медленно поднялась рука, Мари вытащила прозрачную трубку из ноздри. Показала за окно, на берег, стиснула мои пальцы.
– Будь моим духовником… и отведи меня домой.
Я сглотнул. Я отлично понимал, о чем она просит, и это вызвало в моей душе такую боль, что я готов был умереть, лишь бы не испытывать ничего подобного.
– Только если сначала ты позволишь мне быть твоим мужем.
Мари моргнула и улыбнулась. Говорить она не могла. Поднявшись с колен, я подсунул под нее руки. Ее тело было совсем легким, и я без труда удерживал его на весу. Мари обвила руками мою шею и прижалась носом к щеке. Вдох. Выдох. Она была совершенно невесома, но мне казалось – ее тяжесть вот-вот раздавит меня, размажет по бетонному полу.
Лишившись кислорода из баллона, Мари с трудом могла сосредоточиться, и мне пришлось позвать ее оттуда, куда она уплывала:
– Мари, любимая…
Даже в самом страшном сне мне не могло присниться, что все закончится именно так. Губы у меня дрожали, мысли неслись вскачь, язык прилип к гортани. Я не мог издать ни звука. Вместо этого я лишь прижал Мари к груди и, выйдя из домика, зашагал к воде, чувствуя, как вытекает из тела Мари жизнь и ее место занимает холодная тьма.
На полпути к берегу Мари очнулась. Слабо улыбнувшись, она прошептала:
– Сначала хлеб, потом – вино…
На песке уже стоял небольшой столик со всем необходимым – об этом позаботилась сестра Джун. Я взял облатку и бутылку и шагнул в воду. Я заходил все глубже, и ветхая ночная рубашка Мари намокла и липла к телу. Впрочем, тела уже почти не осталось – я держал в руках тень. Сколько еще нам отпущено? Минута? Несколько секунд?
Когда вода дошла мне до пояса, я остановился. Отломив крошечный кусок хлеба, я пробормотал несколько слов, которые никто не мог услышать, а потом чуть слышным шепотом добавил то, что столько раз писал в своих книгах:
– …Сие есть Тело Мое, за вас ломимое…
Я положил хлеб ей на язык. Некоторое время Мари гоняла его во рту от щеки к щеке, пытаясь проглотить. Острый приступ страха – страха задохнуться – заставил ее тело напрячься, и я едва удержал ее. Глаза Мари закатились, на носу выступила испарина, но бедняжка еще жила, еще боролась.
Мелкие волны омывали мое тело, смывая засохшую кровь, и вокруг нас расплывалось в воде розоватое облачко. Сначала оно было цвета каберне, потом – мерло.
Элли негромко плакала на берегу.
Наконец Мари успокоилась и даже нашла в себе силы, чтобы поднять руку и прижать ладонь к моей груди. Она как будто хотела почувствовать, как бьется мое сердце.
Я выдернул зубами пробку, наклонил бутылку и приставил горлышко к ее губам.
– …Сия есть Кровь Моя, за многих изливаемая… – Мой голос сорвался, и я закончил еле слышно: – Сие творите в Мое воспоминание.
Еще не сделав ни глотка, Мари снова улыбнулась, и эта улыбка на ее бескровных губах была под стать радости, светившейся во взгляде. Эту улыбку я помнил еще со времен нашей юности. Даже раньше – с тех пор, когда мы детьми играли на берегу. Улыбка Мари была как распахнутое в душу окошко, и каждый раз, стоило мне ее увидеть, в моем сердце поднималась волна нежности и тепла. Так было всегда.
Вино заполнило ей рот и потекло из уголков губ двумя тонкими струйками.
Кровь смешалась с кровью.
Потом начался очередной приступ. Мари задыхалась. Я продолжал поддерживать покачивающееся на волнах тело, с отчаянием следя за ее борьбой. С отчаянием, потому что помочь я ничем не мог. Наконец она сделала вдох, потом еще один. Собрав все силы, она знаком велела зайти глубже.
Я сделал крошечный шаг вперед и замер в нерешительности.
Глаза Мари закрывались сами собой, но нечеловеческим усилием воли она заставила себя взглянуть на меня.
– Пожалуйста… – Это был уже не шепот, а чуть слышный шорох, похожий на легкое дуновение теплого ветра.
Я зашел чуть глубже. Ее дыхание стало совсем редким, глаза то открывались, то закрывались, словно она боролась со сном. И сон, тяжкий сон длиною в вечность, побеждал.
– Если бы я мог остановить солнце или попросить Бога забрать не тебя, а меня, я бы это сделал, – произнес я единственные слова, какие только мог сказать сейчас.
Она закинула слабую руку мне на шею и заставила наклониться.
– Я всегда… любила… тебя… – Горло Мари судорожно дернулось, словно она пыталась захватить еще хоть глоток воздуха. – До сих пор люблю.
Я поцеловал ее в лоб, стараясь, чтобы ощущение и вкус ее кожи запечатлелись в моей памяти как можно глубже, и сделал еще несколько шагов в прозрачной, как слеза, воде. Красные струйки заколыхались, закрутились миниатюрными вихрями и потянулись за мной. Невесомое тело Мари по-прежнему парило в воде
Я кивнул. Казалось, это движение взломало какие-то шлюзы в моей душе, и слезы хлынули потоками из моих глаз.
Голова Мари склонилась набок, губы дрогнули, и из какой-то невероятной дали до меня долетели слова:
– Прости меня…
Я покачал головой.
– Мне не за что тебя…
Она прижала пальцы к моим губам и попыталась кивнуть.
– Пожалуйста, прости… – Ее лицо напряглось, губы на глазах синели.
– Мари… я…
Слезы продолжали струиться по моему лицу, и она вытирала их согнутым пальцем.
– Я люблю тебя всем сердцем, – выдавил я. – Я…
– Я знаю. Ты мне говорил.
Жизнь вытекала из нее в океан, воздуха в легких оставалось все меньше. Из последних сил она привлекла меня к себе, и я понял – Мари меня покидает.
– Скажи… что тебе известно об овцах?..
С этого когда-то все начиналось, этим же все заканчивалось, и мне было очень больно. Не передать, как больно.
Я покачал головой.
– Скажи!.. – настаивала она.
– Спасение одного…
Она закрыла глаза.
– …Важнее благополучия многих.
И снова Мари прижала ладонь к моей груди. Двое детей на берегу.
– Еще одна вещь…
Ее пульс уже почти не прощупывался, и мне стало страшно, что она так и не успеет сказать всего. Стиснув зубы, я ждал.
– Развей мой прах там, где все начиналось… на мелководье у северной оконечности нашего острова.
Эти слова в одно мгновение перенесли меня на шестьсот миль севернее – на тот берег, где мы играли в счастливом и беззаботном детстве. Словно наяву я увидел его перед собой…
– Но я не…
Изо рта Мари хлынула кровь.