Чарльз Мартин – Хранитель вод (страница 73)

Я непроизвольно сглотнул.

– А вы знаете, что с ней было дальше? С этой Флоренс?

Сестра Джун снова посмотрела на Элли и на меня.

– К сожалению, нет, сынок. – Она подняла руки, показывая на коттеджи, на кладбище, на баньяны и скрытый за коттеджами берег. – Если хотите, можете здесь погулять, посмотреть… В это время года у нас очень красиво.

И с этими словами она исчезла в доме так же быстро, как появилась.

Чтобы осмотреть территорию монастыря, много времени не понадобилось. Там действительно было очень красиво, но ничего интересного мы так и не увидели. Минут через пятнадцать мы уже вышли на улицу и остановились на тротуаре. Я как раз собирался закрыть ворота, но меня поразило выражение лица Элли, на котором сменяли друг друга злость и отчаяние. Вот она покачала головой, потом шагнула вперед и пнула ногой металлическую решетку ворот. Потом еще и еще, да так сильно, что ржавые металлические петли громко застонали. При этом она то что-то бормотала себе под нос, то выкрикивала ругательства. Наконец Элли зарыдала, продолжая что-то бессвязно восклицать. Некоторые слова я разобрал, и они заставили меня сочувственно поморщиться.

Последняя ниточка оборвалась, надежда иссякла, и Элли это понимала. Куда двигаться дальше? По какому следу? Где искать ответы на вопросы – наверное, главные вопросы в ее маленькой жизни? В нашем распоряжении больше не было таинственного письма и вообще ничего. Мы уткнулись в тупик, и теперь надежда Элли умирала у меня на глазах.

Летта попыталась утешить ее, обнять, но девочка не хотела, чтобы ее обнимали и утешали. Она металась перед воротами, пинала их ногами и ругалась самыми черными словами, какие только приходили ей в голову. Еще минут через пять она повернулась ко мне и довольно отчетливо посоветовала, куда я должен засунуть свою лодку.

– Посади меня на самолет. Сейчас же!

Я не стал возражать. У меня оставался всего один козырь, и я вовсе не был уверен, что его хватит, чтобы заставить Элли передумать.

Глава 37

Увидев, что я отвязываю «Китобой», Элли с подозрением спросила:

– Это еще зачем? Я не в настроении играть с вами в ваши дурацкие игры.

– Я знаю, – я кивнул. – Добраться до частного аэропорта проще по воде. Там есть причал.

Минут через пять мы уже плыли вокруг острова. Медленно. Стоял полный штиль, и Мексиканский залив был безмятежно-спокоен. В такую погоду находиться на воде было очень приятно, к тому же мне всегда легче думалось в окружении подернутых легкой дымкой морских просторов.

В конце концов мы пристали к причалу на расстоянии прямой видимости от безвкусно-огромного буя, обозначающего собой самую южную точку континентальной части Соединенных Штатов. Этот буй сделан из бетона, раскрашен в красно-черно-желтый цвет и имеет в высоту восемь или девять футов. Сам я никогда не понимал, чем так привлекает людей этот береговой знак, но возле него постоянно собирались очереди из туристов, желающих сделать памятную фотографию.

Выбравшись на причал, Элли скрестила руки на груди и нахмурилась.

– Что-то я не вижу никакого аэропорта!

– Я хорошо знаю, что ты чувствуешь, но… дай мне еще пять минут. Пожалуйста!

– Вы ничего не знаете! – она топнула ногой.

– Может быть, – спокойно ответил я, продолжая смотреть на нее.

Прицепив Солдату поводок, который он терпел, но по-прежнему не одобрял, мы двинулись вдоль причала по направлению к бую и в конце концов уперлись в кованую железную решетку, за которой начинался заваленный обломками бетона берег. Там мы повернули на Уайтхед-стрит, миновали грузовик, с которого торговали мороженым и коктейлями пинья-колада, и, проскользнув в небольшую калитку в ограждении, которую я открыл, нажав хорошо спрятанную защелку, зашагали по поросшему редкой травой берегу, упиравшемуся в бетонный волнолом. Взобравшись на него, мы прошли по волнолому до самого конца. Перед нами расстилалось широкое водное пространство, через которое пролегала невидимая граница, отделявшая Атлантический океан от Мексиканского залива.

Здесь я показал своим спутницам на огромный обломок бетона размером с микроавтобус, не меньше. Когда-то он служил опорой моста, но теперь валялся на боку, наполовину уйдя в песок, защищая берег от разрушительного действия штормов.

– Я хотел бы рассказать вам кое-что об этом камне… Но сначала присядьте – рассказ будет долгим.

По лицам Элли и Летты я видел, что мне удалось их заинтриговать, но и сомнение на них тоже присутствовало. Тем не менее они сели на край волнолома и свесили ноги вниз. Я остался стоять.

– Тогда мне было двадцать три года. Я только что закончил академию – закончил одним из лучших на курсе. Я закончил и семинарию – это совсем другая история, но в случае необходимости я мог бы сойти и за священника, а такая необходимость очень скоро возникла. Дело было в том, что меня приняли на работу в одно правительственное агентство, так глубоко законспирированное, что у него не было даже названия. И для этого имелись очень веские причины. Приятелям я говорил, что буду работать в Вашингтоне, но на самом деле я был там только однажды, на каникулах.

Прошло какое-то время, и мой начальник отправил меня под прикрытием в одну из церквей на Восточном побережье – в район, где слишком часто пропадали без следа совсем юные красивые девушки. Я поехал туда как молодой священник. Про таких говорят – молоко на губах не обсохло. Полгода я расследовал эти исчезновения, хотя для этого мне пришлось, почти в буквальном смысле, идти по дорожке из хлебных крошек. Осторожно и терпеливо я собирал местные сплетни, расспрашивал потихоньку людей, которые боялись говорить вслух, и в конце концов мне открылась вся картина. Нужно было действовать, и я в одиночку ворвался в роскошный особняк главного подозреваемого, который был очень состоятельным человеком и большой шишкой в церковной иерархии. Беда была в том, что он питал слабость к маленьким девочкам, от которых ему впоследствии приходилось избавляться. Тогда я был еще совсем зеленым, поэтому мне даже в голову не пришло, что он может меня ждать. А он ждал. Девочек я вывел, но слишком рано повернулся к нему спиной, вот и получил несколько пуль. Определенно, это был не самый удачный день в моей жизни.

Мой начальник – вы его знаете под именем Боунз – перекинул меня через плечо и успел доставить в ближайшую больницу, где было травматологическое отделение. Оттуда он позвонил Мари и сказал, что нашу свадьбу, вероятно, придется немного отложить. Операция длилась двенадцать часов. Я потерял много крови, мое сердце трижды останавливалось, но каждый раз врачам удавалось запустить его вновь. Все это происходило практически на глазах у Мари, которая дежурила в коридоре. Наконец меня перевели в реанимацию, где я провалялся месяц. Когда врачи убедились, что опасность миновала, меня перевели в отделение реабилитации, где я провел почти полгода. Я был так слаб, что не мог поднять двухфунтовую гантель, не мог самостоятельно сделать и двух шагов – даже в туалет я не мог сходить без посторонней помощи. Мари купала меня, подстригала мне волосы, меняла повязки. Она не оставляла меня ни на минуту, не отходила от меня ни на шаг – во всяком случае, когда я был в сознании, она всегда была рядом. Только благодаря ей я в конце концов смог покинуть больницу.

Наша свадьба все-таки состоялась – почти на год позже, чем мы планировали, но состоялась. Мари не собиралась отказываться от того, о чем так долго мечтала. Часовня на острове была совсем маленькой, но для нас это был самый удобный вариант. Я стоял у алтаря. Зал был полон гостей – друзей и родственников. По правую руку от меня стоял священник, который должен был нас венчать, здесь же выстроились в ряд шаферы и подруги невесты. Мой главный свидетель и лучший друг Роджер стоял чуть позади меня.

Наконец заиграла музыка, я моргнул – и увидел ее. Точнее, не ее – я увидел что-то белое, ослепительно сверкавшее в солнечных лучах. Кажется, я зашатался, и Роджер едва успел меня поддержать. Священник и гости засмеялись, но я их почти не слышал. Мари шагнула вперед; она плыла ко мне, точно в замедленной съемке. Мне казалось – весь окружающий мир поблек, отодвинулся, и осталась только она. И она была прекраснее всего на свете! Я никогда не видел ничего подобного, и… Когда Мари дошла до середины прохода, кто-то из ее подружек сунул мне в руку носовой платок. Наверное, я плакал, но сам я этого не чувствовал. Среди гостей снова раздался смех, но я не слышал: Мари уже поднималась по ступенькам. Вот она протянула мне руку, и я почувствовал, как дрожат ее пальцы.

Я закончил военную академию, и у меня была работа, о которой я не мог никому рассказывать, но Мари, несомненно, о многом догадывалась. Кроме того, именно она полгода выхаживала меня после того, как я получил несколько сквозных пулевых ранений, именно она учила меня ходить заново после того, как я едва не отправился на тот свет. Человеческое тело плохо реагирует, когда его пытаются продырявить.

Если раньше Элли и делала вид, будто мой рассказ ее ни капельки не интересует, то сейчас ее лицо выражало пристальное внимание.

– Мари сказала: у нее такое чувство, будто весь мир лежит сейчас перед нами, – продолжал я. – А я ответил, что она и есть мой мир. Некоторое время она смотрела то на меня, то на свои туфли, то снова на меня. Она явно нервничала, но я не придал этому значения – я и сам чувствовал себя как на иголках. Сначала мы пытались слушать, что говорит священник, – кажется, я забыл упомянуть, что это был Боунз, – но постоянно сбивались, и ему несколько раз приходилось повторять свои слова, а то и начинать сначала. Наконец мы добрались до обетов. И тут Мари наклонилась ко мне и прошептала так тихо, что услышать ее мог только я: