Чарльз Харнесс – Роза (страница 9)

Она внезапно поняла, что ее собственный голос становился напряженным и пронзительным. Она с усилием вернула его к более низкому тону. — Подумайте об этой розе. Вы можете видеть ее?

— Да… да!

Она закричала: — Какая это роза?

Казалось, узкие стены комнаты вечно будут кричать о своей оскорбленной металлической скромности, если что-нибудь не спугнет их боль. Рюи Жак открыл глаза и изо всех сил пытался подняться на один локоть.

На его вспотевшем лбу была глубокая морщина. Но его глаза, очевидно, ни на чем в частности не были сосредоточены, и несмотря на его кажущуюся целеустремленную моторную реакцию, она знала, что фактически подразумевал ее вопрос, но бросил его еще глубже в приступ его странный болезни.

Немного покачиваясь на сомнительной поддержке его правого локтя, он пробормотал: — Вы не роза… еще нет… пока нет…

Она пристально глядела на него в потрясенном оцепенении, на то, как его глаза медленно закрылись, и как он резко упал назад, на простыню. В течение длительного времени в комнате не было никакого звука, кроме его глубокого и ритмичного дыхания.

Глава 9

Не поворачиваясь от мрачного рассматривания сада при клинике, видимого в ее окне, Анна заявила через плечо, как только Белл вошел в офис. — Ваш друг Жак отказывается возвратиться для проверки. Я не видела его с тех пор, как он вышел неделю назад.

— Это фатально?

Она повернула налитые кровью глаза на него. — Не для Рюи.

Выражение лица мужчины слегка дернулось. — Он же ваш пациент, не так ли? Это просто ваша обязанность, чтобы вызвать его из дома.

— Я, конечно, сделаю это. Я собиралась связаться с ним по видеотелефону, чтобы договориться о встрече.

—У него нет видеотелефона. Все просто к нему приходят. Что-то делают в его студии почти каждый вечер. Если вы стесняетесь, то я буду рад взять вас с собой к нему.

— Нет, спасибо. Я пойду одна, пораньше.

Белл рассмеялся про себя. — До встречи сегодня вечером.

Глава 10

Номер 98 оказался унылым, ветхим, четырехэтажным строением, с только одной оштукатуренной передней стеной, очевидно из-за нехватки материалов в конце сороковых годов.

Анна глубоко вздохнула, проигнорировала неустойчивость своих коленей, и поднялась на полдюжины шагов на крыльцо.

Казалось, там не было никакого внешнего звонка. Возможно, он был внутри. Она толкнула дверь, и ущербный вечерний свет последовал за нею в холл. Откуда-то послышался неистовый лай, который немедленно замолк.

Анна тревожно всматривалась в хрупкую лестницу, и затем повернулась, поскольку позади нее открылась дверь.

Пушистая собачья морда появилась из открывшегося дверного проема и осторожно зарычала. И в том же самом проеме, только дальше, появилось темное морщинистое лицо, которое смотрело на нее подозрительно. — Чевой-то хочете?

Анна отступила на половину шага. — Он кусается?

— Кто, Моцарт? Нет, ему даже не сдавить банан, — добавило существо со старушечьей неуместностью. — Рюи отдал его мне, потому что собака Моцарта следовала за ним до самой могилы.

— Тогда, где живет господин Жак?

— Несомненно, на четвертом этаже, но вы слишком рано. Дверь открылась шире. — Скажите, не встречались ли мы с вами где-нибудь прежде?

Они узнали друг друга одновременно. Это был та, анимированная кипа фиолетовых платьев, древняя распространительница любовного зелья.

— Входите, дорогуша, — промурлыкала старушка, — и я смешаю для вас кое-что специальное.

— Не нужно, — сказала Анна поспешно. — Я должна увидеть господина Жака. Она повернулась и рванулась к лестнице.

Ужасное плавающее кудахтанье хлестало и подстегивало ее полет, пока она не споткнулась на последней площадке и не устроила бесчувственный визг у первой же двери, к которой подошла. Изнутри послышался раздраженный голос: — Разве вы не устали от этого? Почему бы вам не войти, и не дать отдохнуть костяшкам пальцев?

— Ой. Она почувствовала себя немного глупой. — Это я, Анна Ван Туйль.

— Мне что, снять дверь с петель, доктор?

Анна повернула ручку и вошла внутрь.

Рюи Жак стоял к ней спиной, с палитрой в руке, перед мольбертом, купавшимся в косых лучах заходящего солнца. Он, очевидно, был заторможен карикатурным видом нагой модели, лежащей, отвернув лицо, на кушетке за мольбертом.

Анна почувствовала острый укол разочарования. Какое-то время она хотела, чтобы он принадлежал ей. Ее взгляд скользнул по студии.

Холсты в рамах, покрытые пылью, были волей-неволей складированы у стен большой комнаты. Здесь и там валялись осколки скульптур. Позади рядом стоящей ширмы был виден беспорядок стоящей раскладушки. Вдали, за ширмой стояла акустическая система. В противоположной стене была дверь, которая, очевидно, вела в уборную натурщиков. В противоположном углу стояло потрепанное электронное фортепьяно, в котором она признала звуковой синтезатор Фурье.

Она чуть не задохнулась, когда фигура мужчины внезапно отделилась от фортепьяно, и поклонилась ей.

Полковник Грэйд.

Таким образом, красивая модель с невидимым лицом должна быть Марфой Жак.

Ошибиться было невозможно, так как модель немного повернула свое лицо, и признала порывистый взгляд Анны с удовлетворенной насмешкой.

Почему из всех вечеров, Марфа Жак должна была выбрать именно этот?

Художник снова повернулся к мольберту. Его жесткая насмешка донеслась до психиатра: — Созерцайте прекрасное женское тело!

Возможно это был способ, которым он так сказал, чтобы спасти ее. У нее было мимолетное подозрение, что он признал ее разочарование, предчувствовал глубину ее накопленного отчаяния, и преднамеренно встряхнул ее назад в реальность.

В нескольких словах он донес ей идею, что в его огромном комплексном уме нет ни любви, ни ненависти, даже к его жене, и что, в то же время он нашел в ней физическое совершенство, подходящее для переноса на холст или мрамор. И, что, он, тем не менее, терзался в тайных муках над этим самым совершенством, как, если бы, в сущности, физическая красота женщины просто заявила о недостатке, который он не может назвать, и никогда не узнает.

Осторожным, тщетным движением он отложил в сторону свои кисти и палитру. — Да, Марфа прекрасна, физически и умственно, и она знает это. Он жестоко рассмеялся. — Чего она не знает, так это то, что замороженная красота не признает значения скульптурной игры. За совершенством ничего нет, потому что оно ничего не значит, кроме самого совершенства.

Со стороны лестницы послышался шум. — Ха! — вскричал Жак. — Еще ранние посетители. Должно быть, прошел слух, что Марфа принесла ликер. Занятие окончено, Марфа. Лучше двигайтесь в альков и одевайтесь.

Среди ранних посетителей был и Мэтью Белл. Его лицо посветлело, когда он увидел Анну, и затем омрачилось, когда он различил Грэйда и Марфу Жак.

Анна заметила, что его рот озабоченно дергался, когда он двинулся к ней.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Пока нет. Но я не позволил бы вам приезжать, если бы знал, что они будут здесь. Вам от Марфы не досталось каких-либо неприятностей?

— Нет. И с какой стати? Я здесь, как будто бы, для наблюдения за Рюи по моей профессиональной деятельности.

— Вы не поверите в это, но если вы будете невнимательной, то она не будет. Поэтому, смотрите за каждым вашим шагом с Рюи, в то время, когда Марфа здесь. И даже когда ее не будет. Слишком много глаз вокруг — люди безопасности из команды Грэйда. Только не позволяйте Рюи вовлекать вас во что-нибудь, что могло бы привлечь внимание. Так много возможностей для этого. Вы здесь давно?

— Я была первым гостем, за исключением её и Грэйда.

— Хм. Я должен сопровождать вас. Даже притом, что вы его психиатр, такие вещи наводят ее на размышления.

— Я не вижу какого-либо вреда от того, что пришла сюда одна. Это же не то, как, если бы Рюи собирался попытаться заняться любовью со мной на виду у всех этих людей.

— Это точно так, но всё-таки! Он покачал своей головой и осмотрелся вокруг. — Поверьте мне, я знаю его лучше, чем вы. Этот человек безумен… он непредсказуем.

Анна чувствовала покалывание ожидания… или это было опасение? — Я буду осторожна, — ответила она.

— Тогда, идем. Если я смогу вовлечь Марфу и Рюи в один из их вечных споров и доказательств на тему «Наука против Искусства», то надеюсь, что они забудут о вас.

Глава 11

— Я повторяю, — сказал Белл, — мы наблюдаем прорастание другого Ренессанса. И признаки этого безошибочны, и они должны представлять большой интерес для практикующих социологов и полицейских. Он отвернулся от небольшой группы, начинающей собраться вокруг него и, посмотрел прямо в лицо, проходящего мимо Полковника Грэйда.

Грэйд остановился. — И какие же признаки этого ренессанса?— потребовал он.

— Главным образом, изменение климата и чрезвычайно увеличенное время досуга, Полковник. Любой из них поодиночке может иметь большое объединенное значение, и результат является, скорее, размножающимся, а не дополняющим.

Анна наблюдала, как глаза Белла осматривали комнату и встретились с глазами Марфы Жак, в то время, как он продолжал: — Возьмите температуру. В седьмом тысячелетии до н.э. человек разумный, даже в Средиземноморье, был кочевником, дрожащим от холода. Пятнадцать или двадцать столетий спустя климатический подъем превратил Месопотамию, Египет и долину Янцзы в зоны садов, и родились первые цивилизации. Другой теплый период, простирающийся более чем несколько столетий, и окончившийся около тысячи двухсотого года нашей эры запустили итальянский Ренессанс и великую Оттоманскую культуру, прежде чем температура начала снова падать. С середины семнадцатого столетия средняя температура в Нью-Йорке увеличивалась со скоростью приблизительно одной десятой градуса ежегодно. В следующем столетии, пальмы будут банальными на Пятой Авеню. Он прервался и благожелательно поклонился. — Привет, госпожа Жак. Я только что упомянул, что в прошлые ренессансы, умеренный климат и щедрые урожаи дали человеку досуг, чтобы думать, и созидать.