Чарльз Харнесс – Роза (страница 10)

Когда женщина пожала плечами и сделала жест, как, будто собираясь идти, Белл поспешно продолжил: — Да, те ренессансы дали нам Парфенон, Тайную Вечерю, Тадж-Махал. В те времена художник был главным. Но на сей раз это не может произойти аналогичным путем, потому, что мы оказываемся перед технологическим и климатическим оптимумом одновременно. Атомная энергия фактически отменила труд, как таковой, но без международной закваски искусства, которое объединило первые египетские, шумерские, китайские и греческие города. Не делая паузу, чтобы объединить его достижения, ученый бросается к более значительным вещам, к «Скиомния», и ее источнику могущества, — он обменялся боковым взглядом с Марфой, — механизму, который, как нам сообщают, может мгновенно бросить человека к близлежащим звездам. Когда этот день наступит, с художником будет покончено… если не…

— Что, если не? — холодно спросила Марфа Жак.

— Если только этот Ренессанс, обостренный и усиленный, как это было, его двойными максимумами климата и науки, в состоянии навязать ответ, сопоставимый тому Ренессансу древнего человека периода Ориньяка из двадцать пятого тысячелетия до н.э., а именно, расцвету кроманьонского человека, первому из современных людей. Было бы парадоксально, если бы наш величайший ученый разрешил проблему «Скиомния» только для того, чтобы потерпел крах власти мужа над женой, что может доказать один из первых примитивных экземпляров человека высшего — ее муж?

Анна смотрела с интересом, как психогенетик привлекательно улыбнулся в сморщенное лицо Марфы Жак, одновременно пытаясь поймать своим взглядом глаза Рюи Жака, который с очевидной бесцельностью настукивал по клавиатуре фортепьяно Фурье.

Марфа Жак сказала: — Я боюсь, доктор Белл, что я не слишком взволнована вашим Ренессансом. Когда вы переходите к нему, то местное человечество, находится ли оно во власти искусства или науки, есть ничто, а только временная поверхностная пена на примитивных задворках планеты.

Белл вежливо кивнул. — Для большинства ученых Земля является по общему признанию банальностью. Психогенетики, с другой стороны, считают эту планету и ее людей одним из чудес вселенной.

— Вот как? — спросил Грэйд. — И что же у нас есть здесь такого, чего нет на Бетельгейзе?

— Три вещи, — ответил Белл. Первая — Атмосфера Земли имеет достаточно углекислого газа для произрастания лесных угодий для человекообразных предков человека, обеспечивая, таким образом, неспециализированные, почти вертикальные, физически активные разновидности, способные к неопределенному психофизическому развитию. Для ящероподобного жителя пустынной планеты потребовался бы дополнительный биллион лет, чтобы развить равную физическую и умственную структуру. Вторая — у этой самой атмосферы поверхностное давление составляет 760 мм ртутного столба и средняя температура приблизительно 25 градусов Цельсия. Это превосходные условия для передачи звука, речи, и песни; и те древние люди были в ней, как утка в воде. Сравните трудность связи прямым касанием усиков, как это должны делать членистоногие псевдо-гуманоидные граждане некоторых безвоздушных миров. Третья — солнечный спектр в пределах его очень короткого частотного диапазона от 760 до 390 миллимикрон обеспечивает семь цветов замечательного разнообразия и контраста, которые наши предки быстро сделали своими. С самого начала они могли видеть, что они функционируют в многокрасочном мире. Рассмотрите сверхсложное существо, проживающее в системе умирающего солнца, и пожалейте его, поскольку он может видеть только в красном и немного в инфракрасном цвете.

— Если это единственное различие, — фыркнул Грэйд, — то я скажу, что вы, психогенетики напрасно волнуетесь!

Белл улыбнулся проходящему мимо него Рюи Жаку. — Вы может быть и правы, Полковник, но я думаю, что вы упускаете один момент. Психогенетику, кажется, что земная окружающая среда продвигает развитие самого замечательного существа — человека, чья энергия за пределами голой потребности, посвящена странным, непроизводительным действиям. И для чего? Мы не знаем — пока. Но мы можем предположить. Дайте психогенетику ископаемую лошадь эогиппус и травянистые равнины, и он предсказал бы современную лошадь. Дайте ему археоптерикс и плотную атмосферу, и он мог бы вообразить лебедя. Дайте ему человека разумного и двухдневную рабочую неделю, или еще лучше, Рюи Жака и рабочую неделю без рабочих дней, и что он предскажет?

— Богадельню?— спросил Жак печально.

Белл засмеялся. — Не совсем. Эволюционный всплеск, скорее. Поскольку человек разумный все больше сосредотачивается на его абстрактном мире искусства, в частности, музыке, психогенетик предвидит увеличенную связь в элементах музыки. Это могло бы потребовать определенных мозговых перестроек у человека разумного, и возможно, развитие специальных перепончатых нервных органов, которые, в свою очередь, могли бы привести к полностью новой умственной и физической способности. И покорение новых размеров, так же, как человеческий язык, в конечном счете, развивался из органа дегустации в средство дальней голосовой связи.

— Даже в резких обличительных речах Рюи о науке и искусстве, — сказала госпожа Жак, — я не слышала большей ерунды. Если у этой планеты должно быть будущее, достойное названия, вы можете быть уверены, что это будет через лидерство ее ученых.

— Я не был так уверен, — противостоял Белл. — Место художника в обществе чрезвычайно продвинулось за прошлую половину столетия. И я подразумеваю незначительных художников, которые идентифицированы просто по их профессии, а не по исключительной репутации. В наше время мы были свидетелями, как финансисты были вынуждены простирать социальное равенство на ученых. А сегодня палитра и музыкальный альбом постепенно свергают лабораторную пробирку и циклотрон с их пьедесталов. В первый Ренессанс торговец и солдат унаследовали руины церкви и феодальной империи; в этом мы всматриваемся в рушащиеся стены капитализма и национализма и видим художника… или ученого…, готового появиться как сливки общества. Возникает вопрос, — какого?

— Во имя закона и порядка, — заявил Полковник Грэйд, — это должен быть ученый, работающий на защиту своей страны. Подумайте о военной небезопасности общества, управляемого искусством. Если…

Рюи Жак вмешался: — Есть только один пункт, по которому я должен не согласиться с вами. Он повернулся с обезоруживающей улыбкой к своей жене. — Я действительно не вижу, как ученый вообще вписывается в эту ситуацию. А вы, Марфа? Поскольку художник уже является высшим. Он доминирует над ученым, и если ему нравится, он совершенно в состоянии опереться на его более чувствительную интуицию для пересмотра художественных принципов, что ученые всегда пытаются всучить легковерной публике под маской новых научных законов. Я говорю, что художник знает об этих «новых» законах задолго до ученого, и имеет альтернативу представления их общественности в приятной художественной форме или как сухое, глубокомысленное уравнение. Он может, как Да Винчи, выразить свое открытие красивой кривой в форме захватывающей дух винтовой лестницы в замке Блуа, или, как Дюрер, он может проанализировать кривую математически и заявить ее логарифмическую формулу. В любом случае, он предвидел Декарта, который был первым математиком, который повторно открыл логарифмическую спираль.

Женщина мрачно рассмеялась. — Хорошо. Вы — художник. Только, какой научный закон вы открыли?

— Я открыл, — ответил художник со спокойной гордостью, — то, что войдет в историю, как «Закон Жака о Звездном Излучении».

Анна и Белл обменялись взглядами. С видом облегчения взгляд старшего человека явно сказал: — Битва состоялась; они забудут вас.

Марфа Жак подозрительно всматривалась в художника. Анна могла видеть, что женщине было искренне любопытно, но было и колебание между ее желанием сокрушить и проклясть любое такое дилетантское «открытие» и ее страхом, что она может попасть в ловушку. Сама Анна, после изучения преувеличенной невинности в широко раскрытых, немигающих глазах мужчины немедленно поняла, что он тонко побуждал женщину проявить имеющиеся слабости ее собственного сухого совершенства.

В почти гипнотическом состоянии Анна наблюдала, как мужчина вытянул листок бумаги из своего кармана. Она поразилась превосходной смеси застенчивости и хвастовства, с которым он развернул его и вручил Марфе.

— Так как я не могу писать, я пригласил одного парня, который записал это для меня, но я думаю, что он всё понял правильно, — объяснил он. — Как вы видите, это сводится к семи основным уравнениям.

Анна заметила, как женщина озадаченно нахмурилась. — Но каждое из этих уравнений расширяется в сотни других, особенно седьмое, которое является самым длинным из всех. Хмурый взгляд углубился. — Очень интересно. Я уже вижу намеки на диаграммы Расселла…

Мужчина встрепенулся. — Что! Г.Н. Расселл, который классифицировал спектральные классы звезд? Вы подразумеваете, что он опередил меня?

— Только если ваша работа верна, относительно чего я сомневаюсь.

Художник заикнулся: — Но…

— И здесь, — она продолжила с решительным осуждением, — ни что иное, как повторное заявление закона преломления света, который объясняет, почему мерцают звезды, а планеты этого не делают, и который известен уже двести лет.