Чарльз Харнесс – Роза (страница 5)

— Смотрите, Вилли, вон там, в окне символ поражения вашей хозяйки — Роза! Роза, мой дорогой Вилли, не растет в темном воздухе. Дымные столицы прошедших лет переместили ее в сельскую местность. Но теперь, с незапятнанным горизонтом вашего атомного века красная роза возвращается. Как таинственно, Вилли, что роза продолжает предлагать себя нам — унылым, утомленным людям. Мы ничего не видим в ней кроме симпатичного цветка. Ее печальные шипы навсегда объявляют нашу неподходящую неуклюжесть, а отсутствие меда упрекает нашу грубую чувственность. Ах, Вилли, давайте станем птицами! Ведь только крылатые могут съесть плоды розы и распространять ее пыльцу…

Госпожа Жак посмотрела на Анну. — Вы посчитали? Он использовал слово «роза», никак не меньше, чем пять раз, когда одного или двух раз было бы достаточно. У него, конечно, в распоряжении было достаточно сладкозвучных синонимов, таких, как «красный цветок», или «колючее растение», и так далее. И вместо того, чтобы говорить о «возвращении красной розы» он должен был сказать, например, «она возвращается».

— И потерять тройную аллитерацию? — сказала Анна, улыбаясь. — Нет, госпожа Жак, я бы вновь исследовала критически этот диагноз. Все, кто говорят как поэты, не обязательно безумны.

Крошечный звоночек начал бренчать на массивной металлической двери, на правой стене.

— Это сообщение для меня, — проворчал Грэйд. — Пусть подождут.

— Мы не возражаем, — сказала Анна, — если вы хотите, чтобы его прислали.

— Дело не в этом. Это моя личная дверь, и я единственный, кто знает комбинацию шифра. Но я сказал им не прерывать нас, если это не имеет связи с этим важным интервью.

Анна подумала о глазах Вилли Пробки, жестких и блестящих. Внезапно она поняла, что Рюи Жак не шутил о личности этого человека. Был ли рапорт Пробки сейчас в ее досье? Похоже, что госпоже Жак досье не нравится. Предположим, что они откажутся от нее. Посмеет ли она искать Рюи Жака под носом более аккуратных людей Грэйда?

— Проклятый дурак, — пробормотал Грэйд. — Я оставил строгие указания о том, чтобы не беспокоили. Извините.

Он сердито шагнул к двери. После нескольких секунд манипуляций набора кода он повернул ручку и открыл дверь. Рука из двери передала ему что-то металлическое. Анна услышала приглушенный шепот. Она подавила в себе чувство удушья, когда Грэйд открыл кассету и читал сообщение.

Офицер Безопасности спокойно вернулся к ним. Он хладнокровно разгладил свои усы, вручил листок бумаги Марфе Жак, и затем сжал руки за спиной. На мгновение он был похож на смотрящую с негодованием бронзовую статую. — Доктор Ван Туйль, вы не сказали нам, что вы уже познакомились с господином Жаком. Почему?

— Вы не спрашивали меня.

Марта Жак сказала резко: — Этот ответ едва ли является удовлетворительным. Как долго вы знаете господина Жака? Я хочу добраться до сути относительно этого.

— Я встретила его вчера вечером, впервые, в «Вия Роза». Мы танцевали. Это — все. Все это было самым чистым совпадением.

— Вы — его возлюбленная, — выдвинула обвинение Марфа Жак.

Анна покраснела. — Вы льстите мне, госпожа Жак.

Грэйд кашлянул. — Она права, госпожа Жак. Я не вижу в донесении ничего о сексе.

— Тогда, возможно, всё это еще более тонко, — сказала Марфа Жак. — Эти платонические женщины еще хуже, потому что они приплывают под ложными цветами. Она за Рюи, я точно говорю вам.

— Я уверяю вас, — сказала Анна, — что ваша реакция совершенно удивляет меня. Естественно, я отказываюсь от этого случая немедленно.

— Но это еще не конец, — сказал Грэйд кратко. — Национальная безопасность может зависеть от душевного спокойствия госпожи Жак в течение ближайших недель. Я должен установить ваши отношения с господином Жаком. И я должен предупредить вас, что, если существует, или возникнет компрометирующая ситуация, то последствия будут самыми неприятными. Он поднял телефонную трубку. — Это Грэйд. Пошлите О.Д. ко мне.

Ладони Анны стали неприятно влажными и липкими. Она хотела вытереть их о платье, но затем решила, что было бы лучше скрыть все признаки нервозности.

Грэйд пролаял в телефонную трубку: — Привет! Это вы, Паккард? Пошлите ко мне…

Внезапно комната завибрировала от сокрушительного удара массивного металла по металлу.

Все трое повернулись на звук.

Сутулая, ярко одетая фигура шла от большой и неприкосновенной двери полковника Грэйда, разглядывая с сардоническим развлечением оцепеневшие лица, обращенные к нему. Было очевидно, что он только что хлопнул дверью за собой со всей силой.

Настойчивый скрип телекоммуникатора побудил Грэйда к беспомощному ответу: — Не волнуйтесь… это господин Жак…

Глава 5

Темнокожее уродство этого лица граничило с надменностью. Анна впервые наблюдала две роговидные выпуклости на его лбу, которые человек не пытался скрыть. Его черный, шерстяной берет прикрывал один из рожков. Другой рожок, видимый, выпирал даже больше чем рожки Анны, и в ее очарованных глазах он появился, как некий греческий сатир. Как вечно пьяный Силен, или бог Пан, утомленный от бесплодного преследования мимолетных нимф. Это было лицо циничного Уайльда после тюрьмы, Рембо, Гойи, обратившим его кисть в мрачном ликовании от испанских грандов до мира ужасов Унамуно.

Как призрачный голос, загадочное предсказание Мэтью Белла, казалось, снова прозвучало в ее ушах: — … много общего… больше чем вы догадываетесь…

Было так мало времени, чтобы подумать. Рюи Жак, должно быть, разглядел ее лобные уродства, в то время как клетчатая академическая шапочка его студенческого костюма препятствовала тому, чтобы она увидела его недостатки. У него, должно быть был идентичный ее случай заболевания, только менее продвинутый. Предвидел ли он поворот событий, которые произойдут здесь? Оказался ли он здесь, чтобы защитить единственного человека на земле, который мог бы помочь ему? Это не походило на него. Он просто не был благоразумным типом. У нее создалось впечатление, что он оказался здесь исключительно для собственного развлечения — просто сделать дураками их всех троих.

Грэйд начал нервно говорить: — Как так, господин Жак. Войти через эту дверь невозможно. Это — мой личный вход. Я сам изменил комбинацию шифра только этим утром. Его усы с негодованием ощетинились. — Я должен спросить, что это значит?

— Молитесь, Полковник, молитесь.

— Но что это значит?

— Ничего, полковник. У вас нет никого доверия вашим собственным силлогизмам? Никто не может открыть вашу личную дверь, кроме вас. Что и требовалось доказать. Никто ее и не открывал. Меня на самом деле здесь нет. Никаких улыбок? Так-так! Параграф 6, пункт 840 Руководства Допустимого Военного Юмора официально признает такой парадокс.

— Нет такого издания, — взорвался Грэйд.

Но Жак игнорировал его. Он, казалось, только теперь впервые заметил Анну, и поклонился ей с преувеличенной педантичностью. — Мои глубокие извинения, мадам. Вы стояли так тихо, что я принял вас за розовый куст. Он, с улыбкой, посмотрел на каждого по очереди. — Разве это не восхитительно? Я чувствую себя как литературный лев. Это в первый раз в моей жизни, чтобы мои поклонники когда-либо собрались со специальной целью обсудить мою работу.

— «Как мог он узнать, что мы обсуждали его склад ума», — подумала Анна. — «И как он открыл дверь»?

— Если бы вы подслушивали достаточно долго, — сказала Марфа Жак, — вы бы поняли, что мы не восхищались вашей «поэзией в прозе». Фактически, я думаю, что все это чистая ерунда.

— «Нет», — подумала Анна, — «он не мог подслушать, потому что мы не говорили о его речи после того, как Грэйд открыл дверь. Есть что-то, здесь, в этой комнате, что подсказало ему».

— Вы даже не думаете, что это поэзия? — повторился наивно Жак. — Марфа, подходя к поэзии с вашим научно разработанным поэтическим смыслом, это убийственно.

— Имеются определенные, бесспорно признанные подходы к оценке поэзии, — упрямо ответила Марфа Жак. — Вам нужно иметь автосканер, который бы прочитал вам некоторые книги по эстетическим законам языка. Там все указано.

Художник невинно моргнул. — Что же там такое?

— Научные правила для того, чтобы анализировать поэзию. Понять настроение поэзии. Вы можете очень легко узнать, является ли она веселой или мрачной, только сравнивая отношение гласных низкого тона, к гласным высокого тона.

— Да, вы знаете об этом! Он повернул изумленное лицо к Анне. — И она права! Обдумайте это — в «Счастливом человеке» Мильтона большинство гласных высокого тона, в то время как в его «Печальном человеке» они, главным образом, низкого тона. Люди, я полагаю, что мы, наконец, нашли критерий для подлинной поэзии. Больше мы не должны барахтаться в поэтическом супе. Теперь давайте посмотрим. Он задумчиво потер свой подбородок. — Вы знаете, в течение многих лет я полагал, что строки поэта Суинберна, оплакивающие Шарля Бодлера являются фракцией печали. Но это, конечно, было прежде, чем я услышал о научном подходе Марфы, и вынужден был полагаться исключительно на моих бесхитростных, необученных, несведущих чувствах. Насколько глуп я был! Поскольку вещь переполнена гласными высокого тона, и длительное «е» доминирует… Он ударил себя по лбу, будто во внезапном понимании. — Да ведь это веселая поэзия! Я должен поместить ее в весёлое обрамление!