Чарльз Диккенс – Настоящий британский детектив (страница 30)
Во мне уже созрела убежденность в том, что преступник, вошедший с Дреббером в пустой дом, был не кем иным, как кучером наемного экипажа. Следы на дороге свидетельствовали, что лошадь бродила туда-сюда, а этого не случилось бы, если бы кто-нибудь за ней присматривал. Где же в таком случае был возница, если не в доме? Вдобавок, трудно предположить, что человек, будучи в здравом уме, станет совершать преступление под самым носом у третьего лица, которое наверняка его выдаст. Наконец, представим себе, что кому-то надо не потерять свою жертву в лабиринте лондонских улиц – разве есть для этого способ лучше, чем наняться в кебмены? Все эти соображения привели меня к неопровержимому выводу, что Джефферсона Хоупа нужно искать среди столичных извозчиков.
Но если он и впрямь стал кебменом, у него не было никаких причин бросать это занятие. Наоборот, с его точки зрения любая внезапная перемена в образе жизни могла привлечь к нему нежелательное внимание. Значит, он должен был остаться на своем месте по крайней мере еще на некоторое время. Я не видел оснований считать, что он пользуется вымышленным именем. Зачем ему отказываться от своего в чужой стране, где его никто не знает? Итак, я вызвал своих несовершеннолетних уличных помощников и велел им обойти в поисках нужного человека все лондонские конторы, сдающие в прокат наемные экипажи. Не буду напоминать вам, насколько они в этом преуспели и как быстро я воспользовался плодами их трудов: все это и так достаточно свежо у вас в памяти. Убийство Стенджерсона стало для меня полной неожиданностью, однако его в любом случае вряд ли удалось бы предотвратить. Благодаря ему, как вы помните, я получил коробочки с пилюлями, о существовании которых подозревал прежде. Вот видите: вся логическая цепочка выглядит вполне стройной, без всяких дефектов и пропущенных звеньев.
– Потрясающе! – вскричал я. – Ваши заслуги должны найти признание у широкой публики. Вам следует опубликовать отчет об этом деле. Если вы поленитесь, я сам этим займусь.
– Поступайте, как вам будет угодно, доктор, – ответил он. – Но сначала взгляните-ка сюда. – И он протянул мне газету. Это был свежий номер «Эха» с заметкой, посвященной теме нашей беседы.
«Лондонцы, – говорилось в ней, – лишились немалой порции острых ощущений из-за скоропостижной смерти некоего Хоупа, подозреваемого в убийстве Инока Дреббера и Джозефа Стенджерсона. Возможно, подробности этой истории уже никогда не прояснятся, однако из надежного источника мы узнали, что преступление стало результатом романтической застарелой вражды, в возникновении которой сыграли не последнюю роль любовь и мормоны. Есть основания полагать, что обе жертвы в дни своей юности принадлежали к этой религиозной общине, а Хоуп, умерший в тюрьме, также жил когда-то в Солт-Лейк-Сити. Даже если у этого дела не будет никаких иных последствий, оно, по крайней мере, самым наглядным образом продемонстрировало эффективность нашей правоохранительной системы и послужит хорошим уроком всем иностранцам: теперь они трижды подумают, прежде чем сводить счеты на британской земле. Ни для кого не секрет, что честь блестящего раскрытия этого преступления целиком и полностью принадлежит широко известным детективам из Скотленд-Ярда мистеру Грегсону и мистеру Лестрейду. Добавим, что убийца был схвачен в квартире некоего Шерлока Холмса – любителя, проявившего некоторые способности к сыскному ремеслу. Безусловно, с такими наставниками он может рассчитывать на уверенное освоение азов этой профессии. Мы смеем надеяться, что заслуги наших прославленных полицейских будут оценены по достоинству и они получат за свои усилия соответствующую награду».
– Разве я не предупреждал вас об этом с самого начала? – смеясь, воскликнул Шерлок Холмс. – Вот зачем мы с вами корпели над нашим этюдом в багровых тонах – чтобы Лестрейд с Грегсоном не остались без награды!
– Ничего, – откликнулся я. – Все факты запечатлены в моем дневнике, и публика о них узнает. А пока довольствуйтесь сознанием своей победы и повторяйте вслед за римским скрягой:
Приключение «Скандал в Богемии»
Для Шерлока Холмса она всегда Та женщина. Я редко слышал, чтобы он упоминал ее как-то иначе. В его глазах она затмевает и повергает в прах весь свой пол. Нет, не то чтобы он испытывал к Ирен Адлер чувство, сходное с любовью. Все эмоции, а эта особенно, были неприемлемы для его холодного, точного и превосходно уравновешенного интеллекта. Он, как я понимаю, был идеальнейшей, логично рассуждающей и наблюдающей машиной, какую только видел мир, но в роли влюбленного он поставил бы себя в фальшивое положение. В разговорах он никогда не касался нежных чувств, разве что с презрительной усмешкой и колкостями. Однако наблюдателю они служили отличным подспорьем, чтобы срывать покров с людских побуждений и поступков. Но натренированному логику допустить подобное вторжение в собственный тонкий и сложно сбалансированный темперамент значило бы создать отвлекающий фактор, могущий поставить под сомнение все достижения его разума. Песок в чувствительном приборе или трещинка в одном из его собственных увеличительных стекол повредили бы им не меньше, чем какая-нибудь сильная эмоция такой натуре, как его. И тем не менее одна-единственная женщина для него существовала, и женщиной этой была покойная Ирен Адлер сомнительной и двойственной репутации.
Последнее время я редко виделся с Холмсом. Мой брак отдалил нас друг от друга. Собственное безоблачное счастье и сосредоточенные на домашнем очаге интересы, владеющие мужчиной, впервые ставшим главой семьи, поглощали меня целиком. Тогда как Холмс, чей богемный дух не терпел какого-либо общества, оставался в нашей квартире на Бейкер-стрит погребенным в своих старинных книгах, переходя из недели в неделю от кокаина к сосредоточенности на очередном деле, от вызванной наркотиком дремотности к яростной энергичности его неуемной натуры. Он по-прежнему был глубоко увлечен изучением преступлений и сосредоточивал свои колоссальные способности и необычайный дар наблюдательности на исследовании тех улик и разъяснении тех тайн, которыми официальная полиция прекращала заниматься, объявляя их безнадежными.
Время от времени до меня доходили сведения о делах, им раскрываемых: о его вызове в Одессу в связи с убийством Трепова, о том, как он разобрался в загадочной трагедии братьев Аткинсон в Тринокмали, и, наконец, о миссии, которую он столь тактично и успешно выполнил по поручению королевского дома Голландии. Помимо этих свидетельств его деятельности, которые я всего лишь делил с остальными читателями газет, я практически ничего не знал о моем недавнем друге и товарище.
Как-то вечером 20 марта 1888 года на обратном пути от пациента (я теперь возобновил практику) я оказался на Бейкер-стрит. Увидев достопамятную дверь, навсегда связанную для меня с моей женой и с мрачными эпизодами «Этюда в багровых тонах», я ощутил непреодолимое желание повидать Холмса и узнать, на что он тратит свои экстраординарные способности. Его комнаты были ярко освещены, и, взглянув на них, я дважды увидел, как темный силуэт его высокой худощавой фигуры мелькнул за опущенной шторой. Он расхаживал по комнате быстро, целеустремленно, опустив голову на грудь и заложив руки за спину. Мне, хорошо знакомому со всеми его настроениями и привычками, этот его вид и движения сказали о многом. Он опять работал. Он вырвался из наркотических грез и подбирал ключ к решению какой-то новой проблемы. Я позвонил в дверь и поднялся в квартиру, часть которой когда-то была моей.
Встретил он меня сдержанно (его обычная манера), хотя, думаю, он был рад увидеть меня. Почти без единого слова, но с дружественным взглядом, он указал мне на кресло, пододвинул портсигар и кивнул на винный шкафчик и сифон в углу. Затем встал перед камином и оглядел меня своим особым интроспективным взглядом.
– Брак идет вам на пользу, – сказал он. – По-моему, Уотсон, с тех пор, как я видел вас в последний раз, вы прибавили в весе семь с половиной фунтов.
– Семь, – поправил я.
– Да? Мне кажется, чуть побольше. Самую чуточку, думается мне, Уотсон. И снова практикуете, как вижу. А вы не говорили мне, что намерены снова запрячься.
– Так откуда вы знаете?
– Я это вижу. Вывожу дедуктивно. Откуда мне известно, что вы недавно сильно вымокли, а ваша служанка очень неуклюжа и небрежна?
– Мой дорогой Холмс, – сказал я, – это уж чересчур. Живи вы на несколько веков раньше, вас непременно сожгли бы. Мне правда в четверг пришлось совершить загородную прогулку, и домой я вернулся в жутком виде, но поскольку я сменил одежду, то не понимаю, каким образом вы узнали про это. Что до Мэри-Джейн, она неисправима, и жена как раз отказала ей от места, но, опять-таки, не вижу, как вы могли это установить.
Он усмехнулся про себя и потер ладони длинных нервных рук.
– Ничего нет проще, – сказал он. – Мои глаза говорят мне, что на подошве вашего левого башмака, там, где на нее падает отблеск пламени, тянутся шесть почти параллельных царапин. Совершенно очевидно, что появились они оттого, что кто-то с большой небрежностью отскребал там засохшую грязь. Отсюда, как видите, мой двойной вывод: вас настигла непогода, и ваша обувь оказалась во власти особо вредного для нее образчика лондонской служанки. А что до вашей практики, так когда ко мне входит джентльмен, благоухающий йодоформом, с темным пятном от ляписа на правом указательном пальце и с выпуклостью сбоку цилиндра, указывающей, куда он припрятал свой стетоскоп, я был бы полным тупицей, если бы не определил, что он – активный член медицинской профессии.