Чарльз Диккенс – Мистерия Эдвина Друда. Новый перевод (страница 1)
Мистерия Эдвина Друда
Новый перевод
Чарльз Диккенс
© Чарльз Диккенс, 2026
© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2026
© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2026
ISBN 978-5-0070-9303-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава I
Рассвет
Что это такое? Башня старинного английского собора? Какая чушь! Откуда здесь взялась башня старинного английского собора? Знаменитая массивная серая квадратная башня старого собора? Как она могла очутиться здесь? И ржавый шпиль маячит перед ней! Что это такое? Не может такого быть, нет ни одного ржавого железного шпиля, с какой точки ни посмотри, нет! Что это за шип, который мешает всем, и кто его установил? Может быть, это сделано по приказу султана для того, чтобы одного за другим сажать на кол орду турецких разбойников? Так оно и есть, потому что звенят тарелки, и султан длинной кавалькадой направляется к своему дворцу. Десять тысяч ятаганов сверкают на Солнце, ослепляя толпу, и трижды по десять тысяч танцовщиц пляшут и разбрасывают цветы. Затем следуют белые слоны, облаченные в бесчисленные великолепные попоны, с бесконечным числом сопровождающих индусов.
Башня собора по-прежнему возвышается на заднем плане, там, где её быть не должно, и по-прежнему нет извивающейся фигуры на мрачном шпиле. Куда она делась? Не спешите! Остановитесь! Тут надо подумать!
Неужели шпиль такой же низкий, как ржавый шип на верхушке столба старой кровати, которая совсем перекосилась?
Какое-то время дремотного смеха должно быть посвящено рассмотрению этой возможности. Дрожа с головы до ног, человек, чьё рассеянное сознание таким фантастическим образом собирается воедино, наконец тяжело поднимается, ощупывает своё дрожащее тело руками и испуганно оглядывается вокруг.
Он находится невесть где в самой убогой и тесной из комнатушек, которую не назовёшь даже нищенской. Сквозь рваные оконные занавески в убогий двор проникает свет раннего утра. Он лежит, одетый, поперёк большой, ужасающего вида кровати, остов которой чудовищно прогнулся под тяжестью кучи тел. На кровати, тоже одетые и тоже поперёк, а не продольно, лежат китаец, ласкар и измождённая женщина. Первые двое спят или находятся в ступоре; последняя дует во что-то наподобие трубки, пытаясь её разжечь. И когда она дует в трубку, то прикрывает её своей костлявой рукой, вызывая в ней красную яркую, светящуюся искру, которая заменяет здесь лампу, и этим тусклым утром он вдруг видит её.
— Ещё? — спрашивает эта женщина ворчливым, дребезжащим шёпотом, — Хочешь ещё?
Он дико оглядывается по сторонам, приложив руку ко лбу.
— Ты выкурил целых пять косяков с тех пор, как пришёл в полночь, — продолжает женщина, постоянно жалуясь на судьбу, — Бедная я, бедная, у меня так болит голова!. Эти двое пришли после тебя! Чем я всё это заслужила? Ах, бедняжка, дела нынче идут туго, совсем туго! В доках мало китайцев, ласкаров еще меньше, а говорят, корабли не заходят! Вот ещё один заказик для тебя, дорогуша. Ты ведь, как добрая душа, помнишь что рыночная цена сейчас очень кусается? Не меньше трёх шиллингов и шести пенсов за напёрсток! И помнишь, что никто, кроме меня (и Джека Чайнмена, сидящего по другую сторону корта; но у него это получается не так клёво, как у меня) владеет настоящим секретом приготовления этого зелья? Ты заплатишь соответственно, дорогуша, не так ли?
Говоря это, она дует в трубку и, время от времени пуская влажные пузыри, вдыхает большую часть её содержимого.
«О, я, о, я, как мои легкие слабы, как мои лёгкие плохи! Для тебя, дорогуша, уже всё почти готово. Ах, бедная я, бедная я, моя бедная рука дрожит так, что вот-вот отвалится! Я вижу, что ты уже очухался, и говорю себе, бедняга! «Я приготовлю для него другой состав, а он будетвсегда помнить о рыночной цене опиума и платить как надо! О, моя бедная головушка! Я делаю свои трубки из старых пенсовых чернильниц, видишь ли, дорогуша, — вот такая, — и вставляю мундштучок, вот так, и вынимаю смесь из этого напёрстка с помощью маленькой роговой ложечки; и так я наполняю, дорогуша. Ах, мои бедные нервы! Ах, мои усики! Ах, мои перчатки! Я напивалась до беспамятства целых шестнадцать лет, прежде чем решилась на это; но это, видит бог, по крайней мере, не причиняет мне боли, не говоря уже о том, что я теперь почти ничего не ем, только экономлю на еде. И это утоляет не только голод, но и остроумие, дорогой мой!
Она протягивает ему почти опустошённую трубку и откидывается на спинку стула, переворачиваясь на живот. Он неуверенно поднимается с постели, кладёт трубку на каменную плиту у камина, отдёргивает рваную занавеску и с отвращением смотрит на трёх своих спутников. Он замечает, что женщина накурилась зелья и стала странным образрм схожа с китайцем. Форма его щек, глаз и висков, а также цвет кожи практически полноценно повторяются в ней. Упомянутый китаец объят какими-то конвульсиями, он судорожно борется с одним из своих многочисленных Божков или, возможно, дьяволов и ужасно рычит. Ласкар смеётся, и у него текут изо рта жёлтые слюни. Хозяйка всё ещё на месте.
«Какие видения могут быть у неё?» — размышляет проснувшийся мужчина, поворачивая её лицо к себе и стоя, пытливым взором глядит в него сверху вниз, — Видения о множестве мясных лавок, трактиров и чего-то подобного, где всё отпусается в кредит, теперь в большом почете? О росте числа этих грязных, отвратительных клиентов, о том, что эта ужасная кровать заменена на новую, а этот ужасный двор чисто выметен? Выше этого ей не прыгнуть, сколько ни выкури зелья…
— А?
Он наклоняется к её уху, чтобы расслышать её бормотание. Неразборчиво! Когда он наблюдает за судорожными конвульсиями, которые пробегают по её телу и врываются на её лицо и конечности, словно её непрерывно бьёт молния с тёмного неба, его охватывает какая-то томительная тошнота и опустошённость, и он вынужден опуститься в мягкое кресло у камина, поставленное там, вероятно, для таких случаев — и сидеть в нём, крепко держась за подлокотникик, пока он не одержит верх над этим нечистым духом подражания. Затем он возвращается, набрасывается на китайца и, схватив его обеими руками за горло, с силой прижимает к кровати. Китаец сжимает скрюченные руки, сопротивляется, задыхается и, как может, протестует.
— Что вы на это скажете?
Минута настороженной тишины. Неразборчиво! Медленно ослабляя хватку, внимательно прислушиваясь к бессвязному жаргону, он поворачивается к Ласкару и буквально тащит его по полу. Падая, ласкар приподнимается, сверкает глазами, яростно размахивает руками и выхватывает призрачный, воображаемый нож. Затем становится очевидным, что женщина завладевает этим ножом в целях безопасности; поскольку она тоже вскакивает, удерживает его и пререкается с ним, теперь нож виден под её платьем, а не в его, когда они сонно ложатся бок о бок. Между ними было достаточно суматохи, шума и стука,, но безрезультатно. Когда в воздух вылетало какое-либо внятное слово, оно не имело ни смысла, ни связи. Поэтому «ничего тут не разберёшь!» — это снова комментарий наблюдателя, сделанный с некоторым одобрительным кивком головы и мрачной улыбкой. Затем он кладёт на стол несколько серебряных монет, находит свою шляпу, ощупью спускается по разбитой лестнице, желает доброго утра какому-то привратнику, борцу с кишащими вокруг крысами, который спит в чёрной каморке под лестницей, и исчезает.
В тот же день после полудня перед взором измученного путешественника предстаёт массивная серая квадратная башня старого собора. Колокола звонят и зовут к ежедневной вечерней службе, и ему, видимо, необходимо на неё попасть, поскольку, как мы видим, он спешит к открытым дверям собора.
Хор в спешке надевает свои запятнанные белые одежды, когда он оказывается среди них, надевает свою личную рясу и присоединяется к процессии, идущей на службу. Затем ризничий запирает окованные железом ворота, отделяющие святилище от алтаря, и вся процессия, разбежавшись по своим местам, прячет лица; и тогда произнесённые нараспев слова: «КОГДА ЗАГЛЯНЕТ НЕЧЕСТИВЫЙ…» — поднимаются грозными волнами среди сводов и балок крыши, пробуждающимся приглушенным громом.
Глава II
Декан, и Другие.
Тот, кто наблюдал за степенной, церковной птицей, грачём, возможно, заметил, что, когда он с наступлением темноты летит домой в компании столь же степенных и столь же воцерковлённых особ, он вдруг замечает, как два грача замедляют полёт и внезапно отделяются от остальных, продолжают свой полет на некоторое расстояние и там застывают, а потом каркают своим спутникам, что они летят в обратном направлении. простые люди воображают, что это имеет какое-то оккультное значение для политического устройства, что эта хитрая пара притворяется, будто отказалась от какой-либо связи с ним.
Точно так же, когда служба в старом соборе с квадратной башней заканчивается, и хор снова затихает, а несколько почтенных персон, похожих на грачей, расходятся, двое из этих последних возвращаются по своим следам и идут вместе по гулкому коридору. На исходе не только день, но и год. Низкое Солнце за развалинами монастыря жгучее и в то же время холодное, и лиана Виргинии на стене собора сбросила половину своих тёмно-красных листьев на мостовую. Сегодня днём прошел дождь, и зимняя дрожь, как оторопь, пробегает по маленьким лужицам на растрескавшихся, неровных каменных плитах и по гигантским вязам, когда они проливают предзимние слёзы. Их опавшие листья густо разбросаны вокруг. Некоторые из этих листьев в робком порыве ищут убежища за низкой арочной дверью собора; но двое выходящих мужчин оказывают им сопротивление и пинками вышвыривают их обратно на улицу; после этого один из них запирает дверь на здоровенный ключ, а другой убегает с нотным фолиантом.