Чарли Ви – Вернуть семью любой ценой (страница 23)

— Да. План изменился. Нужно не просто проверить. Нужно достать одну конкретную вещь. Бумажную записную книжку, дневник Викиного отца. Она где-то в кабинете паука. И думаю, там достаточно данных, чтобы приложить к делу, — Я сделал паузу, заставляя себя произнести следующее. — И для этого нам нужна Вика. Она знает его повадки. Она пойдёт с твоим человеком.

В трубке повисло короткое, но красноречивое молчание. — Ты в своём уме? Ты хочешь свою… женщину тащить на такое? Это же не экскурсия.

— Она настаивает, — отрезал я. — И она права. Без неё можем промахнуться. Значит, нужно чистое «окно». Паук должен исчезнуть из дома на несколько часов. Без лишних глаз. Сможешь устроить?

Арсений задумался. Я слышал, как он постукивает карандашом по столу. — Устроить… — протянул он. — Можно. У него сейчас один нервный партнёр, через которого он пытается выкарабкаться. Мы можем устроить для этого партнёра «срочную необходимость» встретиться с ним. Прямо сейчас. На другом конце города. Создать иллюзию, что от этого зависит всё. Вызов, от которого он не сможет отказаться. На пару часов этого хватит. Охрану, скорее всего, оставит снаружи. Внутри будет чисто. Твоя Вика и мой человек войдут через чёрный ход. Замок на кабинете — дело техники.

Я закрыл глаза, прокручивая схему. Риск есть, но минимальный. — Добро, — ответил я. — Только давай как можно быстрее. И чтоб твой человек был не просто мышцей. Чтобы был с головой. И чтобы прислушивался к Вике. В этом деле она лучше паука понимает, чем мы. — Понял, — согласился Арсений. — Буду на связи. Я положил трубку и несколько секунд сидел, глядя в тёмное окно, за которым отражался свет моего кабинета и моё собственное отражение.

Итак, остался последний штрих. Самый важный. И дай бог нам повезёт. Ловушка захлопнется с пауком внутри.

Глава 35

Тишина в этом огромном доме была особенной. Не той, что в пустой квартире, там она была уютной, здесь же она была плотной, бархатной, купленной за большие деньги. Она обволакивала, как дорогой плед, и одновременно давила. Каждый мой шаг по паркету отдавался приглушённым эхом.

«Временная тюрьма» — так я окрестила новый особняк Максима. И теперь, глядя на высокие потолки, мраморную лестницу и безликие дорогие картины на стенах, это определение казалось всё более точным. Тюрьма, где решётки заменены на камеры наблюдения и молчаливую армию прислуги, а надзиратель… надзиратель пытается казаться гостеприимным хозяином.

Зато комната, которую он показал, была по-настоящему прекрасна. Светлая, просторная, с огромной кроватью и уютным креслом у окна. И эта детская кроватка… идеально белая, новая, стоящая тут, будто её ждали. Да, Максим действительно ждал нас. Он этого не скрывал.

На кухне всё сияло — столешницы из тёмного камня, матовая сталь бытовой техники, идеально ровные линии шкафов. Ни одной лишней вещи. Ни капли жизни. Как в музее или на картинке из дорогого журнала.

Меня раздражало здесь всё, но что нельзя было отнять так это то, что здесь я действительно чувствовала себя в безопасности. Странное просто алогичное мышление. Ведь я должна бояться Максима. Он временный союзник. И всё же...

Я пыталась отгородиться от этих мыслей, механически разглаживая салфетку.

«Это ненадолго», — снова повторила я себе, но в этот раз мантра звучала уже не так уверенно.

Маша, усаженная в роскошный деревянный стульчик, с интересом размазывала пюре по столику. Я смотрела на неё и видела, как спокойно она себя вела, будто чувствовала себя как дома.

И снова сердце сжалось от той же старой, ноющей боли.

«Па-па!» Её радостный возглас всё ещё звенел у меня в ушах. Она тянется к нему. Она видит в нём… папу, его любовь и заботу. Настоящую, неподдельную. Я видела это в его глазах, когда он смотрел на неё.

И в этом была самая страшная ловушка. Ненавидеть человека, который причинил тебе зло, — это просто. А что делать с человеком, который причинил зло тебе, но искренне любит твоего ребёнка? Как разделить эти две его ипостаси в своей голове? Как объяснить Маше в будущем, почему мама боится и ненавидит папу?

«Ничего объяснять не придётся, — сурово напомнила я себе, отодвигая тарелку. — Мы не задержимся. Как только найдём дневник, как только с дядей будет покончено…»

Маша попросилась на пол. Я вытерла ей ручки и отпустила. Она уже носилась как заведённая машинка. Я едва успевала за ней. В гостиной она увлеклась ковром и рисунками на нём. И я присела на диван. Ужасно хотелось спать. Видимо, после всего напряжения адреналин отступил и напала слабость. Мне показалось, я на секунду положила голову на подголовник и... провалилась в сон мгновенно, как в глубокий, чёрный колодец, где не было ни страхов, ни мыслей, ни этого давящего бархата тишины. Была только усталость, которая накрыла с головой.

Потом что-то изменилось. Я почувствовала движение, тепло и дыхание. Твёрдую поверхность под моей щекой. Запах. Чистый, мужской, с едва уловимыми нотами чего-то древесного и дорогого одеколона. Знакомый. Опасный.

Максим.

Инстинкт сработал раньше сознания. Я резко дёрнулось, но тело было ватным, непослушным.

— Маша? — прохрипела я, едва разжимая слипшиеся губы.

— Спит, — его тихий голос прозвучал прямо над головой. — В своей кроватке. Я её уложил.

Он нёс меня. По лестнице. Руки под коленями и за спиной держали, крепко прижимая к себе. Я зажмурилась, пытаясь прогнать остатки сна. Я не должна позволять ему себя носить. Это… это слишком.

— Сколько… — начала я.

— Часа три, — перебил он, продолжая подниматься. Его шаги были ровными, несмотря на мой вес. — Спи дальше. Тебе надо.

Мы поднялись наверх, но он прошёл мимо двери в «нашу» комнату. Паника, тупая и липкая, снова поднялась в горле.

— Я не буду с тобой спать, — вырвалось у меня шёпотом, полным тревоги, которая перевешивала даже сонливость.

Он не остановился, лишь слегка повернул голову, и в свете ночника я увидел жёсткую линию его скулы.

— Я тебя в отдельную комнату несу, чтобы ты выспалась. С Машей в спальне буду спать я.

Он будет спать с Машей? Заботиться о ней, сторожить её сон... вместо меня.

Максим вошёл в другую комнату, такую же большую, как и первая, уложил меня на огромную кровать. Прикосновения были быстрыми. Как только моя спина коснулась матраса, я мгновенно села, отодвинувшись к изголовью. Лежать перед ним, в таком уязвимом положении, я не могла. Не после всего.

Он не ушёл. Вместо этого опустился на край кровати, на приличном расстоянии, но его присутствие тут же заполнило собой всё пространство комнаты. Он смотрел на меня. Его взгляд был… усталым. И очень внимательным.

— Чего ты боишься? — спросил он тихо. Не в упрёк. Словно действительно пытался понять.

Свет от прикроватной лампы выхватывал его лицо из полумрака, подчёркивая морщины у глаз, жёсткую линию рта, который сейчас был расслаблен. Я искала в нём злость, презрение, ту самую холодную жестокость, что меня так пугала. Но не находила. Видела только того же мужчину, который с таким благоговением смотрел на Машу.

— Всего, — ответила я честно, обнимая свои колени. Голос всё ещё был хриплым от сна. — Тебя. Этого дома. Того, что будет завтра. И мне это не нравится.

Его брови чуть дрогнули.

— Почему? — он склонил голову набок, изучая меня.

— Потому что я знаю, кто ты. Ты — тот, кто украл мою дочь. Тот, кто едва не сломал меня. Тот, кого нужно ненавидеть, чтобы выжить. А теперь… теперь ты стоишь под дверью и сторожишь наш сон. Ты кормишь её ужином. Ты планируешь операцию, чтобы вернуть мне моё наследство. Ты хочешь показаться другим, а я помню тебя таким, какой ты есть на самом деле. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как к тебе относиться. И поэтмоу страшно.

Я говорила, не отрывая от него взгляда, сбрасывая с души этот груз. Он слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Как странно, что я изливала душу врагу. Раньше ни за что бы ему ничего не рассказала. А сейчас мне будто необходимо было услышать то, что он скажет.

— Я не прошу тебя меня любить, Вика, — наконец сказал он. — Ты можешь продолжать меня ненавидеть. Имеешь полное право. Но знай одно: то, что было раньше… этого больше не повторится. Ни с тобой, ни с Машей. Я даю тебе слово.

«Слово». От Максима Одинцова. Оно было инструментом в его играх. Но сейчас, глядя на него, сидящего здесь, на краю кровати, усталого и не пытающегося ничего взять силой, я… почти поверила.

— Зачем? — прошептала я. — Зачем всё это? Зачем нам помогать? Ты же мог просто… отступить. Оставить меня в покое после того, как вернул Машу.

Он долго молчал, глядя куда-то мимо меня, в темноту. — Потому что я виноват, — произнёс он наконец. — И потому что она моя дочь. И потому что… — он запнулся, словно подбирая слова, которые давались ему с трудом, — потому что когда ты исчезла, вся жизнь стала какой-то пустой. А когда ты вернулась… в ней снова появился свет. Я не хочу его снова терять. Даже если ты меня ненавидишь. Просто хочу знать, что ты живёшь и у тебя всё хорошо.

От его слов в груди стало тесно и больно. Они были слишком откровенными. Слишком человечными. Они разрушали все стены, которые я так старательно возводила.

— Я не могу тебе ничего обещать, — сказала я, отводя взгляд. — Не могу обещать, что мы останемся в этом городе после всего. Я просто хочу, чтобы у Маши было всё хорошо. И чтобы мы с ней были в безопасности. Всё.