Чарли Ви – Вернуть семью любой ценой (страница 22)

Я повернула голову, прищурив глаза в полумраке салона. Что он имел в виду? Мы лишились главного свидетеля и, возможно, ключевого доказательства.

— Как это? — спросила я сдавленно.

— Мы всего добьёмся сами, — сказал он твёрдо, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида на спящую Машу. — Имя нотариуса я знаю. Антонина Петровна Заречная. У неё частная контора в центре.

— Да, тётя то же самое говорила, — кивнула я. — Она родственница дяди. И он, скорее всего, её так же запугал, как и тётю.

Максим кивнул, одной рукой уверенно, поворачивая руль, выезжая на скоростную полосу. — Согласен. Поэтому мой знакомый поговорит с ней… как надо. Он умеет. Убедит, что хранить чужие секреты и подделывать документы сейчас — очень невыгодно для её здоровья и карьеры. Теперь остаётся только достать записную книжку твоего отца.

— Тётя Ира говорила, что перепрятала её в надёжное место… — начала я, вспомнив её испуганные глаза и слова о «доверии», я поняла истину.

— Насколько я понял из того, что она сейчас сказала, — перебил Максим, — она ничего не трогала. Или, что более вероятно, нашла, испугалась и вернула всё на место. Значит, книжка всё там же. В доме.

— Скорее всего, в кабинете дяди, — согласилась я, чувствуя, как в груди снова загорается знакомая, ясная злость. Она была лучше уныния. — У него там сейф…

— Вряд ли он в сейфе её держит, раз тётка смогла до неё добраться, — парировал Максим.

— Если не в сейфе, то всё равно в кабинете. Он меня туда никогда не пускал. Это его святая святых, — и в памяти всплыли десятки раз, когда дверь в тот кабинет захлопывалась у меня перед носом.

— Значит, найму человека, который проверит, — решил Максим.

— Там на дверях замки. Хорошие. Не так просто туда попасть.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько уверенности, он действительно верил в то, что победить дядю не так уж и сложно.

— Я же не бомжа с улицы нанимать собираюсь, Вика. Есть люди, специально обученные. Им любой замок по зубам. И камеры, если они есть, обойдут.

Мне не нравилась его уверенность, она ослепляла его. Он мыслил как богач, который привык, что деньги и связи решают всё. Он не знал моего дяди. Не знал его извращённой, параноидальной хитрости.

— Вот только им не по зубам логика моего дяди, — сказала я тихо. — Я должна пойти тоже. Твой «специалист» будет искать в ящиках, за картинами, в книгах. А я… я знаю его. Я десять лет жила с ним и знаю его повадки, как он мыслит, его манию контроля. Уверена, что догадаюсь быстрее, чем твои специальные люди, где он мог спрятать то, что считает важным, но не хочет держать в сейфе. Потому что сейф — первое, что проверят. А дневник отца — это не деньги и не акции. Это улика. Он мог спрятать её там, где её никто не подумает искать. Я должна быть там.

Максим резко повернул голову, бросив на меня сердитый, испепеляющий взгляд. В свете фонарей его лицо выглядело суровым. — Это слишком опасно. Не обсуждается.

— Жить с ним десять лет тоже было опасно, — парировала я, не отводя глаз. — Но я ведь жила. И выжила. И до сих пор помню, как пахнет пыль на чердаке, потому что я там пряталась, когда он был в ярости. Я знаю каждую трещинку в том доме. И я иду.

Я смотрела на его жёсткий профиль, в машине повисло то самое напряжённое молчание, полное немой борьбы. Я видела, как в нём борются желание приказать, запретить — и холодное осознание, что я права. Что мой опыт, этот горький, страшный опыт, — сейчас наше главное оружие.

Он не сказал ни слова. Но в его сжатых челюстях, в том, как он сильнее нажал на газ, я прочла молчаливое, неохотное согласие. Он ненавидел это, но признавал мою правоту.

Я повернулась к окну, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мы ехали уже довольно долго, и пейзаж за окном стал слишком знакомым. Я резко выпрямилась.

— Максим, мы пропустили поворот. Куда ты едешь?

Он не сразу ответил, будто собирался с мыслями. — Везу вас к себе, — наконец произнёс он. — Оставаться в твоей квартире сейчас небезопасно. Твой дядя уже знает, что мы копаем вокруг твоей тётки. Он может решить ударить первым. И ударит по самому слабому месту. По тебе и Маше. У меня дом — крепость. Когда мы покончим с твоим дядей, вернёшься обратно, если захочешь.

Он говорил спокойно, логично, как о чём-то само собой разумеющемся. И от этой логичности, от этого тотального контроля над моей жизнью, у меня снова внутри всё вскипело. Я скрестила руки на груди.

— То есть теперь ты решил не дочь похитить, а нас обеих? — вырвалось у меня, голос дрожал от возмущения. — Просто сменил тактику? Раньше — угрозы и силу, а теперь — под предлогом заботы?

Он тяжело вздохнул.

— Вика, что ты придумываешь. Не похищаю я вас. Просто беспокоюсь. Неужели тебе так сложно принять простую мысль, что я тебе не враг?

Маша всхлипнула во сне, и мы оба замолчали прислушиваясь. Она успокоилась, уткнувшись носом в игрушку.

Я не ответила ему. Просто отвернулась к окну, за которым мелькали уже не городские огни, а тёмные силуэты заборов и деревьев элитного пригорода, ведущие к его особняку. И хоть я где-то в глубине души понимала, что он прав, всё равно злость, глухая обида не готовы были принимать его помощь.

«Это ненадолго, Вика. Как только с дядей будет покончено, мы уйдём», — пообещала я себе мысленно.

Глава 34

Вика молчала. Больше ничего не говорила, но я видел, как на её лице сменяются эмоции, от злости к холодности.

Когда я остановил машину перед особняком, Вика, со спящей Машей на руках, застыла перед домом, словно уговаривала себя войти.

Я готовился к новой вспышке, к протесту, к ненависти. Но её не было. Она просто стояла, глядя на мой дом — свою новую, временную тюрьму как она обозвала его — с таким ледяным, безразличным выражением, что у меня сердце сжалось сильнее, чем от любой её ругани.

Она пошла к дверям сама, не дожидаясь, пока я открою. Её спина была прямой, но казалось невероятно хрупкой. Каждую секунду мне приходилось сдерживать себя и свои чувства, чтобы не рвануть к ней и не обнять. Хотелось забрать Машу, чтобы руки Вики не дрожали от тяжести малышки. Но я понимал, сделай я хоть одно резкое движение она, словно дикое животное отскочит и бросится обратно в машину.

Самое главное она была здесь. Под моей крышей. В безопасности. Это было глупо, иррационально, но всё внутри кричало от удовлетворения, будто какой-то древний, звериный инстинкт наконец утихомирился. Самый важный пазл встал на место. Пусть не идеально, пусть под давлением, но он был на месте. Она была рядом.

Мы зашли в холл дома, Вика замерла. Прижала Машу к себе ещё крепче. Здесь она была впервые.

— Идём, покажу тебе комнату, — позвал её.

Она лишь кивнула, не глядя на меня. Мы поднялись. Я открыл дверь в ту комнату, где жила Маша. Светлые стены, большая кровать, мягкий ковёр, и у стены — новая, идеально белая детская кроватка. Я боялся, что Вике не понравится дизайн. Но она просто вошла, бросила беглый взгляд и осторожно уложила Машу.

Машенька тут же заворочалась, открыла глаза. Её сонный взгляд поплыл по комнате, нашёл меня… и её лицо озарилось самой солнечной, самой доверчивой улыбкой на свете.

— Па-па! — радостно позвала она и потянула ко мне ручки.

Тёпло расползлось по моей груди. Я шагнул вперёд, подхватил её, прижал к себе, вдыхая этот детский запах. Она устроилась у меня на руках, совершенно расслабленно, как будто это было самое естественное место в мире.

Вика стояла рядом и смотрела немного растерянно, с детской обида. Она не понимала. В её картине мира я был монстром, чудовищем, которое всё отняло у неё. Она не понимала, как это чудовище может держать её ребёнка, а ребёнок — так безоглядно к нему тянуться. Её внутренняя вселенная, построенная на ненависти ко мне, дала трещину, и это причиняло ей страдание.

А я-то знал. Знал. Маша тянется ко мне, потому что чувствует отцовскую любовь. Не зря же говорят, дети чувствуют искренность. Я любил свою девочку. Но моя любовь была не в красивых словах, которые я никогда не умел говорить. она была в моей защите, в поддержке, в желании сделать всё для своего малышки.

Я хотел этого ребёнка. От неё. Не для сделки, не для наследства, не для «продолжения рода». Просто хотел. Это была часть Вики. Часть нас, какими бы мы ни были. И Маша, чистая и нежная, видела эту правду сквозь все наши взрослые войны.

— Она, наверное, проголодалась, — нарушил я тягостное молчание, стараясь говорить как можно мягче. — И ты тоже. Спустимся? Повар что-нибудь должен был приготовить.

Вика молча кивнула, опустила глаза. Чтобы не травить ей душу, я передал Вике Машу. Та уже проснулась окончательно и радостно болтала ножками, оглядывая новое место с интересом.

На кухне, в свете тёплых ламп, пахло супом и свежей выпечкой. Я усадил Машу в высокий стульчик (его никто не убрал, и слава богу — я мысленно повысил зарплату всему штату слуг).

Вика села напротив, механически разглаживая салфетку.

И в этот момент зазвонил мой телефон. «Арсений».

— Извини, — сказал я вставая. — Это по нашему вопросу. Я в кабинете. Чувствуй себя как дома. Еда в холодильнике.

Уединившись в кабинете, я принял вызов.

— Говори, Арс.

— Макс, — его голос, как всегда, был спокоен и слегка насмешлив. — По бухгалтеру — почти готов. Ты ещё просил проработать «посещение» особняка паука.