Чарли Ви – Развод. Цена моей свободы (страница 3)

В горле встал колючий, горячий ком. Я знала, какие у него «срочные дела».

Они пахли шампанским и носили имя Арина.

– Понятно, – выдавила я.

Он медленно, оценивающе скользнул по мне взглядом, будто проверяя, не взорвётся ли его тихая, послушная жена. Удостоверившись, что нет, кивнул.

– И не вздумай ничего выкидывать, – его голос стал тише, но от этого лишь опаснее.

В нём не было прямой угрозы, но я знала, что он может сделать со мной, если нарушить его приказ. Хотя нет, не знала. Он ни разу не посмел ударить меня, но почему-то после сегодняшнего вечера, казалось, что теперь возможно всё.

– Никаких истерик. Ни звонков, ни СМС. Сиди дома и жди. Уяснила?

Я посмотрела на него, на этого абсолютно чужого человека, моего законного мужа, и внезапно вся боль, ярость и унижение внутри заледенели, превратившись в нечто острое, твёрдое и молчаливое.

– Уяснила, – тихо ответила я, вкладывая в это слово всю ледяную пустоту, что скопилась у меня внутри.

Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, будто он уловил что-то новое, какую-то незнакомую ноту, но затем лишь кивнул, удовлетворённый, резко открыл дверь и вышел на тротуар.

Я смотрела ему вслед, как он, не оборачиваясь, удаляется в темноту. И была уверена, что он уходит туда, к ней.

Александр молча повернулся ко мне через перегородку, вопросительно подняв бровь.

– Домой, Александр, – сказала я ровным, безжизненным голосом.

Машина поехала, увозя меня в мой роскошный, невыносимо пустой дом-аквариум. А я сидела на заднем сиденье, сжимая сумочку в руках, и смотрела в своё отражение в тёмном стекле.

На женщину с абсолютно пустыми глазами, в которой только что умерла последняя надежда.

Визуал

Одинцова Виктория Владимировна, 21 год

Одинцов Максим Борисович, 32 года, владелец строительной компании “Мостовой”

Арина Соболева, 27 лет, бывшая невеста Максима,

Глава 4

Машина плавно катила по ночным улицам, увозя меня от того места, где я снова потерпела поражение. Город за окном был чужим и безразличным. Огни рекламы слепили, но не согревали. Я смотрела на своё отражение в стекле – бледная маска с пустыми глазами.

«Домой». Слово, которое когда-то для меня означало уют, тепло, безопасность, теперь звучало как приговор.

Особняк на Рублёвке, наш «семейный очаг», был для меня роскошной тюрьмой.

С холодными мраморными полами, безупречно дорогой мебелью и давящей, звенящей тишиной.

Александр помог мне выйти, его взгляд был полон молчаливого сочувствия, которое я ненавидела больше, чем открытую насмешку. Сочувствие напоминало о моей слабости. Я не поблагодарила его, просто прошла мимо, к тяжёлой дубовой двери.

Внутри пахло холодным цветочным ароматом от свежих композиций флориста, которые менялись каждый день. И снова – его парфюм. Он витал в воздухе, как призрак, напоминая о том, кто здесь хозяин. Я скинула туфли на высоком каблуке, и босые ступни прилипли к ледяному мрамору. Мурашки побежали по коже.

Я прошла через огромную гостиную, свет включать не стала. Лунный свет падал из панорамных окон, выхватывая причудливые очертания мебели, создавая длинные, пугающие тени.

Мне казалось, я слышала их перешептывания в это пугающей тишине. Осуждение, презрение и недовольство. Весь дом и мебель в нём будто были на стороне Максима. Они не принимали меня.

Или это уже просто началась паранойя?

Я поднялась в свою спальню, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась.

Тишина давила на уши. Здесь не было его вещей, его запаха. Это была моя келья. Роскошная, с шелковым постельным бельём и хрустальной люстрой, но всё равно келья.

Слёзы подступили к горлу, горячие и горькие, но я сглотнула их. Плакать было бесполезно. Слёзы не трогали Максима. Никогда. Только раздражали.

Что делать? – этот вопрос бился в висках вместе с пульсом.

Бежать? Куда? Денег нет. Все счета его. Кредитные карты привязаны к нему. Он узнает о любой попытке снять наличные быстрее, чем я успею дойти до банкомата.

Обратиться к кому-то? К дяде? Дядя вернет меня обратно. К другому дяде? Дядя Слава, двоюродный брат моего погибшего отца, был стар, больным и старым дедом, едва сводил концы с концами.

Втягивать его в эту войну с Максимом?

Да Максим сожрёт его заживо, не поморщившись.

Подруги?

Они растворились ещё на первые месяцы моего замужества. Кто по собственной воле, кого я сама оттолкнула, стыдясь своей жизни. Остались лишь знакомые, которые видели глянцевую обложку моей жизни и завидовали «богатому и красивому мужу».

Я осталась одна. Совершенно одна в этом огромном, холодном доме. Надеяться было не на кого. Только на себя. А я себя, похоже, уже давно потеряла.

Я со злостью рванула тонкую ткань платья. Оно душило меня. Ткань больно врезалась в кожу, раздался треск, но мне было сейчас всё равно и на его цену и на то, что с ним будет дальше. Легла в крвоать, натянула на себя одеяло, но оно не согревало. Холод шёл изнутри. Я бы наверно сейчас могла заморозить своим холодом любого кто притронется ко мне. Раньше ,когда смотрела сказку о Снежной королеве, сочувствоала Герде и её брату Каю. А теперь...теперь мне хотелось оказаться на месте Снежной королевы, чтобы иметь ледяное сердце и никогда не испытывать такую боль.

Я не помнила, когда уснула. Сон был тяжёлым, беспокойным, полным обрывков криков и тёмных силуэтов. Я проснулась от звука хлопнувшей входной двери. Сердце бешено заколотилось. Я замерла, прислушиваясь.

Шаги в холле. Твёрдые, уверенные, мужские. Он вернулся. Только на часах было девять утра следующего дня. Он провел всю ночь с ней...Ненавижу!

Я слышала, как он поднялся по лестнице, прошёл мимо моей комнаты – даже не замедлил шаг – и скрылся в своей спальне.

Я лежала, не двигаясь, слушая звуки его жизни за стеной. Стиснув зубы, пока не заныли челюсти.

Ярость, которую я вчера заморозила, снова начала медленно оттаивать, превращаясь в кипящую, ядовитую лаву.

Он вышел из спальни. Я услышала, как его шаги направляются вниз, в его кабинет.

Вот и всё. Его утренний ритуал завершён. Он вернулся в свою крепость, чтобы править своей империей. И своей женой.

Я встала с кровати. Не глядя на своё отражение, накинув халат, я вышла из комнаты и спустилась вниз. Я больше не готова была терпеть. Моё сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Внутри была только та самая ледяная пустота, которую он сам и создал.

Я подошла к двери его кабинета и, не стуча, решительно распахнула её.

Он сидел за массивным дубовым столом, уткнувшись в экран ноутбука. На его лице была привычная маска сосредоточенности. Он даже не поднял взгляд, услышав скрип двери. Почему-то это бесило меня больше всего. Я для него даже на уровень помехи не тянула.

Я подошла к столу и встала напротив, уперев ладони в холодный полированный дуб.

– Я хочу подать на развод.

Слова прозвучали тихо, но чётко, разрывая гнетущую тишину кабинета.

Максим медленно, с преувеличенным терпением, поднял на меня глаза. В его взгляде не было ни удивления, ни злости. Лишь лёгкая, презрительная усмешка тронула уголки его губ.

– И куда ты пойдёшь? – Он вальяжно откинулся на спинку кресла, изучая меня, как неинтересную бизнес-проблему.

– Тебя не должно это волновать, – голос не подвёл меня, оставаясь твёрдым. – Просто дай мне развод.

– Нет, – он произнёс это так просто, будто не понимал ,что перед ним стоит человек. Такой же человек как и он. со своими желаниями и мечтами.

Внутри всё закипело.

– Почему? – в моём голосе впервые прорвалась дрожь. – Я ведь тебе не нужна. Ты меня всё равно не любишь. Это очевидно. Так зачем мучаешь меня?

Он помолчал, всё также смотря на меня с этой усмешкой. Потом медленно поднялся из-за стола, и его рост, его физическое превосходство снова давили на меня.

– Потому что ты мне ещё нужна.

Его слова ударили меня не в лицо, а куда-то глубже, под дых, вышибая остатки воздуха. Они были такими простыми, такими будничными, что от этого становилось ещё страшнее. Не «потому что я тебя люблю» или «потому что ты моя». А просто – нужна. Как нужен стул, чтобы сидеть, или вилка, чтобы есть.

– Для чего? – выдохнула я, желая разобраться именно сегодня в причинах такого отношения ко мне. Я впилась в него взглядом, пытаясь разглядеть в этих холодных, отчуждённых глазах хоть крупицу смысла. – Объясни. Я имею право знать.

Он тяжело вздохнул, с видом человека, которого отрывают от крайне важного дела ради полнейшей ерунды. Он обошёл стол и остановился прямо передо мной, слишком близко.