Чарли Ви – Если бы не ты (страница 5)
На водительском сидении замечаю клетчатое одеяло, которое сложено и, видимо, служило подушкой.
Нам тёплая вещь не помешает. Замотаю Алесю, может, и мне кусочка хватит.
Заодно снимаю и куртку дяди Миши, которая висит над его сиденьем.
Снова перебираюсь в салон и подползаю к Лесе. Тру её руки, кутаю в одеяло, куртку наматываю ей на ноги.
Растираю щёки. Делаю всё механически, чтобы не заострять внимание ни на чём. Она, конечно, не самый лучший собеседник, но определённо не заслуживает участи дяди Миши.
Приподнимаю её и прижимаю к себе, чтобы согреть собой и, наконец, до моего слуха доносится её тихий стон.
Глава 6
(Алеся)
Голова просто раскалывается, как будто её пинали вместо мяча. Я медленно открываю глаза, и первый взрыв света заставляет меня зажмуриться. Всё вокруг плывёт и смещается, как если бы я находилась в какой-то странной, заторможенной реальности. Я пытаюсь сосредоточиться, но в голове стучит, как будто кто-то бьёт по барабану.
Постепенно звуки начинают обретать форму. Я слышу гудение, слышу вой ветра, и в этом шуме я различаю тихий голос.
— Алеся, ну же девочка. Приходи в себя, — это мужчина. Он зовёт меня.
Тревога, беспокойство наполняют мою грудь. Сердце оглушающе стучит в груди.
Пытаюсь пошевелиться, но всё слишком тяжело. В руках и ногах — странная, острая слабость. Я чувствую, как будто мои конечности больше не принадлежат мне. Пытаюсь сглотнуть, но горло пересохло, словно я провела вечность в пустыне.
Снова стараюсь открыть глаза, но туман в голове не уходит. Я ощущаю что-то жёсткое под спиной, и только сейчас осознаю, что лежу на чём-то холодном. Руки и ноги слабо покалывают, как будто пробуждаются от долгого сна. Я единственное, что могу сделать — это попытаться восстановить свои мысли.
Вспышки образов скачут в памяти, как короткие кадры старого фильма. Миг — я вижу себя в старой газельке, рядом мой попутчик, затем — звук удара, резкий, как молния, полный хаос, удар и… больше ничего.
Открываю глаза, вокруг темно или я не открыла?
— Что… происходит? — мой тихий голос звучит в тишине громко.
— Как ты себя чувствуешь? — доносится из темноты мужской голос.
— Болит всё. И ничего не вижу.
Чувствую, как сильные руки приподнимают меня и куда-то перемещают. Но теперь сидеть удобнее, мягче. Тело задеревенело, но всё равно до меня доходит, что Добрыня меня себе на колени посадил. Слышу его дыхание. В темноте все чувства обостряются.
— На улице ночь, фонарик не включаю, чтобы аккумулятор не садить. Он нам ещё пригодится. Помнишь, что мы в аварию попали?
Киваю, и только спустя несколько секунд понимаю, что он не видит меня.
— Помню. И что теперь? Подмогу вызвали?
— Руки чувствуешь? — спрашивает Добрыня, игнорируя мои вопросы.
Прислушиваюсь к своему телу. Чувствительность постепенно возвращается. Руки огнём горят, будто в кипяток опустили. А Добрыня не останавливается, трёт их, дышит. От него жар идёт, как от печки, и я начинаю таять, словно сосулька. А с ощущением тепла приходит боль.
— Да, чувствую. Болят. И ноги тоже.
А ещё меня начинает бить озноб.
Добрыня сдёргивает с моих ног ботинки. И с жаром принимается разминать стопы.
— Ноги чувствуешь?
— Да, — чтобы не заплакать закусываю губу. Больно ужасно. — А что насчёт спасения? — снова спрашиваю его.
— Пока ничего. На улице метель не успокаивается, связи нет. Придётся просидеть всю ночь здесь. Утром, думаю, погода подуспокоится и сможем позвонить.
Вот только я точно знаю, что здесь и без метели связи нет.
— Главное — не спать. И греться, чтобы не замёрзнуть. Повреждений у машины нет, стёкла все целые, от ветра защита есть.
Мозги еле ворочаются. Пытаюсь вспомнить, что надо сделать в экстренной ситуации, и ничего не могу вспомнить. Единственное, чего мне хочется это согреться. Почувствовать тепло.
— А печку не включить?
— Нет. Машина набок завалилась. Мотор не завести. Даже если печку включу, она будет холодный воздух гонять.
— Чёрт, — не могу сдержать стон. Ну надо же было мне оказаться в такой ситуации. Словно посёлок не хочет выпускать меня.
— А костёр не развести? У меня спички есть.
— Утром попробуем. Сейчас идти в лес за ветками опасно, потеряться совсем можно.
— Пить хочется, — вслух озвучиваю свои мысли, и тут же вспоминаю, что у меня в сумке была бутылка с водой, если не замёрзла, а ещё даже булочка где-то была.
Не знаю, почему у меня так, но как только я попадаю в стрессовую ситуацию, мне безумно хочется есть.
— Можешь посветить немного? Я сумку свою поищу, у меня там вода и булочка были.
Добрыня молчит, но через пару секунд яркий свет фонарика освещает салон газельки и лицо Добрыни. У него порез через бровь и синяк на скуле, не представляю, что у меня на лице, потому что лоб очень сильно щиплет.
Осматриваюсь, сумка валяется у передних кресел, и тут я вспоминаю про нашего водителя.
— А дядя Миша где? — спрашиваю, но уже сама догадываюсь, какой будет ответ.
— Его больше нет. На улицу тело вытащил.
Горло схватывает спазм. Со мной так каждый раз, когда в отделении кто-то умирает.
Моё сознание до сих пор не может принять, что мы смертны.
Особенно страшно, когда ты сегодня ещё общался с этим человеком, а на следующий день его уже нет. И никогда не будет.
Страх смерти у меня появился, когда умер сначала папа, а через три месяца мама. Было сложно и очень больно. И хоть дядю Мишу я почти не знала, но всё равно мне жалко и его.
И самое страшное, что и с нами может произойти то же самое. Мы так и замёрзнем здесь, неважно ночью или днём, никто не бросится искать меня сюда. Кто знает, что мы этой дорогой поехали? Никто. И пока мы будем ждать помощи, никто даже не пошевелится.
Слёзы выступают на глазах, а в носу становится больно, от накатившихся слёз.
Я шмыгаю носом, пока роюсь в своей сумке.
— Чего ревёшь? — спрашивает Добрыня.
— Умирать не хочу.
— А я думал из-за дяди Миши, — усмехается он.
Разве над этим можно смеяться?
— А я и из-за дяди Миши и из-за себя. Не хочу, как он замёрзнуть.
— Не замёрзнешь. Держись рядом, и я тебя согрею.
Забирает у меня бутылку с водой, которую я пытаюсь открыть. И одним движением сильных пальцев откручивает крышку.
Вода ещё не замёрзла, но уже кусок льда в бутылке плавает. Делаю глоток, холодная вода неприятно скатывается в желудок, обдирая горло. Пить хочется невыносимо, но приходится пить маленькими глотками, греть воду во рту и только потом проглатывать.
Ночь кажется нескончаемой.
Сначала мы с Добрыней пытаемся говорить, но через час уже глаза начинают закрываться. Мы периодически друг друга окликаем, чтобы не давать спать.
Но в какой-то момент, когда небо уже окрашивается светло-серым, я смотрю в окно, с облегчением понимая, что ночь подошла к концу. Закрываю уставшие глаза на секунду и проваливаюсь в глубокий сон.