Чарли Грейвз – Вещи, которые мы оставляем (страница 2)

–Я не грустный.

– Грустный! У тебя глаза как у той лошади, когда она умирала. Я видела. Она лежала и смотрела, а глаза уже мёртвые были, но всё равно смотрели.

Я отвернулся. Пошёл быстрее.

Не хочешь говорить – не надо, – сказала она. – Я и сама могу молчать. Я вообще всё могу сама.

Лес кончился. Мы вышли к кладбищу.

Старое кладбище было похоже на свалку, которую забыли убрать лет пятьдесят назад.

Покосившиеся кресты, заросли крапивы выше пояса, провалившиеся могилы. Кое-где из земли торчали куски памятников – мраморные ангелы без голов, гранитные плиты, ушедшие в землю по самые буквы.

И пахло. Не смертью – сыростью, прелыми листьями, чем-то сладковатым, как переспелые яблоки.

– Ничего себе, – сказала Элис. – А тут правда есть?

Я показал рукой. У дальней стены, где кладбище граничило с полем, земля действительно просела. Дожди размыли холмик, гроб прогнил, и из чёрной жирной земли торчало что-то белое.

Ребро. Или ключица. Трудно сказать с десяти шагов.

Элис не побежала. Подошла медленно, как к чему-то знакомому. Присела на корточки, разгребла землю палкой.

– Чей это?

– Не знаю. Давно умер.

Можно взять?

Я пожал плечами. Она поковырялась ещё. Вытащила маленькую косточку – сантиметра три, изогнутая, похожая на птичью.

– Это палец, – сказала она уверенно. – Ребёнка. Видишь, какой маленький?

Я подошёл ближе. Встал у неё за спиной, смотрел сверху. Она вертела кость в пальцах, разглядывала на свет.

– Чистая, – сказала она. – Как сахар.

И лизнула.

Кончиком языка, быстро, по-кошачьи. Провела по белой поверхности.

Я смотрел на её язык. Розовый, острый, живой.

– Никакого вкуса, – сказала она разочарованно. – А ты говорил, сладкая.

– Я такого не говорил. Ты сама придумала.

–Придумала. – Она улыбнулась. – Я люблю придумывать.

Она сунула кость в карман, к лошадиным фалангам. Встала, отряхнула коленки.

– А почему ты сюда пришёл? – спросила она вдруг. – Ну, вообще. В эту дыру. Тут же никто не живёт, только старики и пьяницы. Типа тебя.

– Я же сказал: отдыхаю.

– Не верю.

Она смотрела на меня в упор. Прозрачные глаза, выгоревшие брови, тонкая шея с родинкой за ухом – маленькой, тёмной, похожей на муху.

– Ладно, – сказал я. – Не веришь – не надо.

– А ты жениться хотел? – спросила она. – Или убить кого? Мужики сюда приезжают или жениться, или убивать. Ты не похож на жениха.

Я засмеялся. Горько, хрипло. Она даже не улыбнулась.

– Пошли, – сказал я. – Темнеет.

Мы пошли обратно через лес. Она молчала, я молчал. Только ветки хрустели.

У опушки она остановилась.

– Завтра придёшь? – спросила.

– Зачем?

– Кости покажу. Новые. Я тут ещё поищу.

–Ищи.

– Придёшь?

– Приду.

Она кивнула и побежала через поле. Платье развевалось, белое пятно мелькало в сумерках, пока не пропало за поворотом к посёлку.

Я постоял, покурил. Пошёл домой.

В комнате пахло сыростью и старым табаком. Я лёг на кровать, не раздеваясь, смотрел в потолок.

Родинка за ухом. Маленькая, тёмная, как муха.

Я заснул с мыслью о ней.

Она пришла через три дня.

Я сидел во дворе своего съёмного дома – старый вагончик, хозяин сдавал задешево, потому что никто не хотел жить в такой дыре. Пил виски из горла, смотрел, как солнце садится за поле.

Увидел её фигуру ещё издалека. Тощая, длинная, платье развевается на ветру. В руке что-то блестело.

– Привет, пьяница, – сказала она, подходя. – Я тебе гостинец принесла.

Протянула банку. Литр, закатана жестяной крышкой, этикетка отклеилась наполовину.

– Компот, – объяснила она. – Мама варила, пока не уснула. Я банку открыла, попробовала – кислый. Думаю, пьяницам кислое нравится. Им же всё равно, лишь бы горло мочить.

Я взял банку. Вишнёвый. Ягоды плавали в мутной жидкости, разбухшие, бесформенные.

– Спасибо.

– Не за что. – Она села на землю, поджала ноги, обхватила колени руками.

– Ты чего тут сидишь?

– Воздухом дышу.

– Врёшь. Ты пьёшь и смотришь в одну точку. Я за тобой из леса наблюдала. Ты час сидел и не двигался. Только пил.

Я отпил из горла. Виски обжёг горло.

– А ты чего наблюдаешь?

–Интересно! Ты странный.

Она вытащила из кармана что-то, завёрнутое в носовой платок. Развернула на коленях. Золотой зуб. И два позвонка – маленьких, аккуратных, как пуговицы от пальто.

– Смотри, – она поднесла зуб к губам, подула. Свиста не вышло, только воздух. – Думаешь, это ребёнок был?

– Не знаю. Может быть.