Cd Pong – Пульс далеких миров: хроники той, кто слишком громко думала (страница 14)

– Ого.

– Вейра – из клана Ледяных Хвостов. У неё в жилах течёт не кровь, а почти криогенный конденсат. Корв – из Огненных Рогов. В бою его рога могут расплавить броню крейсера, если он злится достаточно долго. Вместе они – «Огонь и Лёд». Идеальный баланс. Идеальный союз. По легенде – их ребёнок станет Тем, Кто Разговаривает с Пустотой.

– А я думала, у нас в колонии всё плохо с инструкциями к унитазам. А у них – целая мифология про деторождение.

– Именно. Только проблема в том… ни он, ни она не хотят быть частью этой легенды. Вейра, до того как уснула, трижды подавала запрос в Совет Старейшин: «Разрешите мне выйти замуж за трёхголового поэта из сектора Лирика‑7. Он пишет стихи про пыльцу и не боится моего хвоста».

– А Корв? – спросила я.

– Однажды в пьяном угаре (да, швархи пьют – их напиток называется «Янтарный Гнев» и горит даже в вакууме, говорят  он усиливает свечение рогов, но лишает контроля) он признался, что его идеал – женщина, которая не просит его «проявлять генетический потенциал», а спрашивает: «Ты ел?»

Я фыркнула.

– И что? Старейшины не разрешают?

– Они не могут. Потому что если отказаться от брака по легенде – весь клан теряет право носить полные рога. Их обрезают до «почётного укорочения». Представляешь? Корв с рогами по уши? Нет, с рогами по… ну, ты поняла.

– Ужас. Это как лишить меня кофе‑автомата. Только хуже.

– Вот. Так что они молчат. И терпят. И оттягивают свадьбу как могут… А теперь вот её забрало облако, а он… он каждую ночь проверяет её жизненные показатели в системе.

Я помолчала. Потом тихо сказала:

– Жаль, что я её не знала. Хотя… может, и к лучшему. Теперь я не буду думать, что он злится на меня за то, что не я, а она спит в соседней комнате.

– Он не злится, – констатировал Риэль. – Он злится на облако. На легенду. На то, что мир устроен так, словно дружба недостаточная причина, чтобы остаться рядом. А ты… ты просто появилась…

– Кстати… а как Корв вообще оказался на «Белой тени»? – спросила я. – Он ведь воин до мозга костей.

– Это долгая история, – вздохнул Риэль, меняя позу и становясь чуть серьёзнее. – Знаешь, в детстве Корв был… другим. Не таким замкнутым. Его с младенчества готовили к роли воина: закаливали через контролируемые ожоги, учили медитировать на «холодный огонь» – чтобы ярость не сжигала, а кристаллизовалась в силу. В 10 лет он впервые потерял контроль – его рога вспыхнули так ярко, что расплавили тренировочный щит. Вместо похвалы его наказали: неделю провёл в «камере молчания», где должен был научиться «гасить свет».

– То есть его сила с детства считалась… угрозой? – уточнила я.

– Именно, – кивнул Риэль. – Он вырос, зная: его свечение – это порок, который нужно подавлять. Но потом он встретил Вейру. Она не осудила его за вспышки света. Наоборот, записала это в список его «очаровательных недостатков». Они вместе сбегали в заброшенные сектора корабля – она читала стихи (запрещённые как «излишняя эмоциональность»), а он пытался повторить её смех. И его рога мерцали в такт.

– Значит, она была первой, кто показал ему, что свечение – это не слабость? – спросила я.

– Да. Но потом был бой с кибер‑медузами. Корв шёл в авангарде, использовал свечение рогов как оружие. На секунду отвлёкся на крик Вейры – и получил удар в голову. После этого он частично потерял память, а его свечение стало… нестабильным. Кланы объявили его героем, но тайно начали наблюдать – не стал ли он «нестабильным». С тех пор он ещё строже контролировал свет – даже в присутствии Вейры.

– Поэтому он так боится своих эмоций? – прошептала я.

– Не только, – ответил Риэль. – Когда кланы заключили мир, Корв столкнулся с кризисом: его навыки воина стали ненужны. А старейшины настаивали на браке с Вейрой – не из любви, а ради «генетического потенциала». Вейра мечтала о исследованиях, а не о роли матери «пророка Пустоты». И тогда Корв принял решение: отказался от должности в гвардии клана и последовал за ней на «Белую тень». Формально – как начальник охраны. Фактически – как её защитник и друг.

– То есть он выбрал не войну, а её мечты? – задумчиво произнесла я.

– Именно, – подтвердил Риэль. – «Если я не могу быть воином, я буду охранять её мечты», – так он заметил однажды. «Белая тень» стала для него пространством, где можно не гасить свет… хотя он всё ещё боялся полностью отпустить контроль.

– Но откуда ты столько про это знаешь? – с подозрением спросила я.

– Ну а как я достал твои воспоминания о третьем курсе академии, когда ты перепутала перевод «я люблю вас» и «я съем вас», а потом три дня пряталась от посла Ксилора? – широко улыбнулся Риэль, и чешуйки на его щеках зазвенели в ритме смеха.

– Ты не мог! – ахнула я, краснея. – Это же защищённый архив!

– Мог. И сделал, – подыграл он, приложив ладонь к груди. – Вот потому все стараются не касаться меня лишний раз – мало ли какие грязные носки я вытащу наружу. То есть в прямом смысле – однажды я случайно активировал систему очистки и вывалил целую гору носков в коридоре. Но в переносном… – он многозначительно поднял палец, – я вижу то, что другие прячут.

– То есть ты… тоже читаешь мысли? – недоверчиво спросила я.

– Не совсем. Я скорее… как и ты перевожу. Чувства, воспоминания, скрытые сигналы – всё это тоже языки. Просто не все умеют их …воспринимать .

– И Корв об этом знает? – поинтересовалась я.

– Конечно. Он, кстати, единственный, кто не пытается закрыться от меня. Говорит: «Если ты уже копаешься в моей голове – хотя бы предупреждай, когда находишь что‑то особенно постыдное».

– Значит, он тебе доверяет, – улыбнулась я.

– Доверяет. Потому что понимает: я не использую это против него. Я просто сохраняю истории. Даже те, которые люди хотят забыть, – Риэль помолчал, и в его голосе вдруг проступила непривычная серьёзность. – Как историю о том, что Корв когда‑то смеялся так громко, что его рога светились, как новогодние гирлянды. Или о том, как он прятал под подушкой книгу стихов, хотя в клане это считалось «недостойным воина».

– Стихи? Корв? – я не смогла скрыть изумление. – Не могу представить.

– Ага, – Риэль кивнул, и его чешуйки мягко мерцали в приглушённом свете медблока. – И знаешь, что самое смешное? Он до сих пор думает, что это секрет. Хотя я мог бы устроить аукцион на его «постыдные тайны». – Он снова усмехнулся, но тут же смягчил тон: – Но я не буду. Потому что дружба – это не коллекция компроматов. Это… – он задумался на секунду, подбирая слова, – право знать, что кто‑то видит тебя настоящего – и не отворачивается.

– Хотя, признаюсь, коллекция у меня всё же есть. Только она не для шантажа. Для памяти. Чтобы, когда всё рухнет, осталось хоть что‑то настоящее. Даже если это просто история о том, как Корв пытался вязать шарф.

– Да, я знала! – фыркнула я. – Значит, есть коллекция шарфов! И, наверное, целый архив «постыдных тайн» в разделе «Воины, которые не умеют держать спицы»?

Риэль не ответил – только многозначительно улыбнулся, чуть склонив голову. Его чешуйки на скулах замерцали, будто перелистывали невидимые страницы каталога.

– Некоторые сокровища лучше не раскрывать сразу, – наконец произнёс он, поднимаясь. – Иначе пропадёт весь шарм.

Гагарин, до этого внимательно слушавший, издавал короткий щелчок, аплодируя. Риэль подмигнул ему.

– Ладно, – отчеканил он, вставая и поправляя форму. – Мне пора. Док зовёт – говорит, мой чешуйчатый коллега (кивок в сторону Гагарина) уже начал перепрограммировать холодильник под «режим тишины и маринованных водорослей».

Дверь за ним закрылась, оставив меня наедине с ворохом новых мыслей. Я посмотрела на Гагарина, который устроился у меня на плече, и тихо произнесла:

– Кажется, мир вокруг стал чуть более… светящимся.

Помолчав, я добавила:

– И как теперь со всем этим жить?

Гагарин склонил головку набок, размышляя над ответом. Потом издал ещё один щелчок – на этот раз протяжный, почти задумчивый – и устроился поудобнее, представлялось говоря: «А вот это уже твоя история. И ты сама её напишешь».

Я откинулась на кушетку.

Гагарин устроился у меня на груди и щёлкнул – на этот раз мягко, почти ласково.

«Я с тобой», – дал понять этот щелчок.

Интересно, а мои жизненные показатели он придет проверить?

***

Не пришёл.

Зато через десять минут в дверях появился капитан Дариэн.

Он появился не с грохотом, как Корв, – а так, что казалось свет в коридоре сам решил стать мягче.

Шварх, конечно – рога, хвост, сила в каждом движении – но не как у боевиков клана Огненных Рогов. Его рога были отполированы до тёмного блеска, изогнуты с почти аристократической грацией.

Хвост – длинный, подвижный, но не дёргался от гнева; он мерно покачивался в такт шагам, как маятник, отсчитывающий не время, а терпение.

А глаза… глаза светились сиренью – не янтарём ярости, а тёплым, почти ласковым светом, он видел не угрозу в каждом движении, а потенциал.

– Как самочувствие, Фэй? – спросил Дариэн, останавливаясь у кушетки. – Слышал, ты устроила небольшой спектакль в медблоке. С голограммами, запахами и коллективным обмороком у инженеров.

– Это не я, это мои воспоминания решили устроить премьеру. Билеты – только в обмен на нервы. – возразила я.

Он усмехнулся. В сиреневых глазах мелькнула искра.

– Впечатлило. Особенно момент с кибер-отвёрткой. Док до сих пор пытается понять, почему его пробирки начали петь колыбельную.