Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 6)

«Вот ведь старый пес этот доктор! Выучился лечить пневмонию, но в женских делах ничего не смыслит», – ворчала повитуха вполголоса, чтобы не услышал маркиз. Но мы не обращали на нее внимания: зная извечную взаимную неприязнь врачей и повитух, считали, что она просто завидует.

Со временем все принадлежности для шитья перенесли в большую хозяйскую спальню на втором этаже, и мы продолжили работу там. «Хорошо, что ты здесь, со мной», – говорила мне Эстер. В отличие от других знатных семейств, когда ее муж обедал вне дома (что случалось довольно часто), она не отсылала меня на кухню, а просила составить ей компанию и даже, словно прочитав мои мысли, предложила не звать маркизой, как это делали горничные и садовник: «Для тебя я всегда останусь синьориной Эстер, как в нашем детстве, в отцовском доме».

Мы с ней были очень близки, порой вместе шутили и смеялись: например, когда обнаружили, что труба новой, только что установленной чугунной печи сообщается с дымоходом камина и, если открыть заслонку, слышно все, что говорят в гостиной на первом этаже. Так мы часто подслушивали, о чем говорят горничные, пока одна выгребала из камина золу и складывала уголь, а вторая выбивала диванные подушки. Однажды мы услышали, как они кокетничают с садовником, который принес свежие цветы для ваз, в другой раз узнали, что за самой младшей увивается бакалейщик, и она просила у напарницы совета, как с ним быть. А старшая горничная, оставаясь одна и смахивая пуховкой пыль с картин и многочисленных безделушек на полках, напевала себе под нос модные романсы и пару раз даже подыгрывала себе на фортепиано – вот уж никогда бы не заподозрили! Играла она, понятное дело, неуверенно, одним пальцем, но мелодия была вполне узнаваемой. По правде сказать, я слегка стыдилась шпионить за этими людьми – все же мы с ними, можно сказать, работали вместе. И мне бы, пожалуй, не хотелось, чтобы меня подслушивали без моего ведома. С другой стороны, маркиза делала это без всякого злого умысла – не так уж много у нее оставалось развлечений. Да и сами горничные казались девушками серьезными, воспитанными и заслуживающими доверия: мы никогда не слышали, чтобы они говорили что-либо неприличное или несправедливое, чего не могли бы потом повторить в присутствии других людей. Если же речь заходила о синьорине Эстер или ее муже, они всегда упоминали о них с подобающим уважением. Маркиза, казалось, вызывала у них инстинктивное желание защитить ее – и вполне заслуженно, поскольку с прислугой она обращалась наилучшим образом, и ей было приятно убедиться в этом, тайком подслушав их разговоры. Так что и я вскоре позабыла свои сомнения, да и само это занятие вскоре потеряло для нас всякий интерес, поскольку теперь, когда маркиза не выходила из спальни и даже принимала там визиты, в гостиную на первом этаже почти никто больше не заходил.

Шло время, приданое младенца множилось, а синьорина Эстер становилась все больше – мне даже казалось, что она распухала на глазах, причем распухала как-то нездорово. Повитуха ворчала, и даже доктор слегка тревожился, однако по-прежнему не позволял маркизе вставать с постели.

Близился предполагаемый день родов. Синьор Артонези каждый день навещал дочь и домой возвращался мрачнее тучи. Я согласилась оставаться ночевать на вилле, в гардеробной, примыкавшей к спальне маркизы. Ее муж переехал в одну из гостевых комнат, но целыми днями просиживал рядом с женой, держа ее за руку, отводя со лба упавшие пряди волос, осторожно целуя, читая вслух газету и без конца повторяя, как хочет наконец воочию увидеть плод их любви и как благодарен ей за этот чудесный подарок. «Жизнь моя, – говорил он, – ты и представить себе не можешь, сколь сильно я восхищаюсь твоим мужеством, терпением и силой духа. Как бы я жил без тебя, сердце мое? Моя жизнь имеет смысл лишь потому, что есть ты».

Слыша такие слова, его жена вся светилась от удовольствия, забывая и о любом физическом дискомфорте, и о страхе перед неминуемыми родовыми муками, по поводу которых, естественно, испытывала определенную тревогу.

Признаюсь, я боялась за них обоих: слишком уж много слышала историй о неблагополучных родах и теперь не могла выбросить их из головы. Если бы что-то случилось с синьориной Эстер, уверена, маркиз бы этого не пережил: застрелился бы или бросился вниз со скалы, и крошка Адемаро остался бы круглой сиротой. Или, может, тоже умер бы от послеродовых осложнений. Впрочем, так ему было бы лучше, бедняжке, думала я: тогда все трое упокоятся в одной могиле, слившись в едином объятии.

Когда я делалась своими мыслями с приходившей каждый день повитухой, она то посмеивалась над моими фантазиями, а то и сердилась на меня. «Хватит каркать, – говорила она. – Маркиза здорова, все органы у нее в полном порядке. Ну, пострадает немного, без этого никак. Но это та боль, что сразу же забывается, стоит только взять ребеночка на руки». Она объяснила мне, при каких симптомах стоит звать ее немедленно. Доктор же, в свою очередь, заметно сократил свои визиты, так как ему приходилось много времени проводить у постели какого-то важного больного (более важного, чем маркиза) – у того в любой момент мог начаться кризис, который должен был либо убить его, либо помочь выкарабкаться.

«Первые роды всегда долгие, – успокаивал он будущего отца. – Поначалу и повитухи хватит, опыта ей не занимать. А уж она скажет, когда отправить за мной коляску».

Наконец в начале февраля, в четверг, незадолго до рассвета, начались схватки. Я послала конюха за повитухой, и меньше чем через полчаса она уже сидела возле роженицы. «Наберитесь терпения, – сказала она синьорине Эстер и ее мужу, прибежавшему из гостевой комнаты в халате и непричесанным. – Думаю, что этот юный синьор или синьорина не почтит нас своим присутствием до самого вечера, и это если поторопится, иначе дело может занять еще больше времени. Крепитесь, маркиза. Подумайте о том, как хорош широкий проспект воскресным утром, о большом бале-маскараде в переполненном театре, подумайте о том, сколько там людей – и все они родились совершенно одинаковым образом».

Синьорина Эстер сильно страдала, но роды все не собирались заканчиваться. Между двумя волнами схваток повитуха предложила ей поспать, чтобы немного восстановить силы. Маркиза выпроводили из комнаты, чтобы его волнение и постоянное хождение вокруг кровати не тревожили роженицу. Пришло время обеда, а затем и ужина. Повитуха каждый раз спокойно спускалась на кухню поесть, наказав мне не беспокоиться: все равно в ее отсутствие ничего не случится. А уж если я так не хочу уходить, она мне что-нибудь принесет. Но у меня скрутило живот, и я не могла заставить себя проглотить и крошки. Не знаю, как в промежутках между схватками синьорина Эстер находила силы разговаривать и даже смеяться. Она попросила меня открыть шкаф и показать ей крошечные распашонки с пинетками. «Напрасно мы сделали их такими маленькими, – сказала она. – Мне кажется, внутри меня ворочается настоящий гигант и все никак не может найти выход». Она то тяжело дышала, то стонала и закусывала от боли край простыни, а в перерывах между схватками дремала, с криком просыпаясь и сжимая руку повитухи, а потом извинялась за то, что заставила нас волноваться. Несколько раз спрашивала о муже: «Только не говорите ему, как я страдаю», – просила она нас. Тот время от времени стучал в дверь, и, если был момент затишья, повитуха впускала его, в противном же случае кричала: «Подите прочь! Это зрелище не для мужских глаз!»

Заходил узнать новости синьор Артонези, но лишь притронулся губами к взмокшему от пота лбу дочери, которая в тот момент отдыхала, и вернулся домой. Ночь пришла и прошла. Как и сама роженица, в спокойные минуты мы с повитухой, сменяя друг друга, ненадолго засыпали прямо в креслах, пока за окном не забрезжил рассвет. Время от времени повитуха приподнимала простыни и проверяла: «Крепитесь, маркиза, еще немного терпения». В восемь утра в дверь постучал муж и, просунув голову в комнату, спросил: «Все еще ничего?» – но синьорина Эстер, зашедшаяся в этот момент в крике, его не услышала, и он поспешно отпрянул.

Чуть позже послышался шорох колес по гравию – через сад катила коляска. Это был редкий миг покоя: маркиза спала, а повитуха как раз отошла в гардеробную ополоснуть лицо из таза и привести в порядок прическу. Я выглянула в окно и увидела доктора Фратту, выходящего из экипажа с саквояжем в руке, и маркиза, шедшего ему навстречу. Неужели маркиз, напуганный криками жены, послал за ним, ничего не сказав повитухе? Или доктор приехал сам? Я увидела, как они вошли в гостиную через застекленную дверь в саду.

Не знаю, как мне пришла в голову эта идея, какой ангел-хранитель или злой гений натолкнул меня на нее, но я бросилась к кровати, смочила салфетку водой из кувшина и осторожно провела ею по лбу синьорины Эстер; та сразу же открыла глаза. «Тс-с-с! – прошептала я, поднеся палец к губам. – Давайте послушаем». Потом на цыпочках подошла к печи и открыла заслонку. В комнате послышались два мужских голоса, настолько громких и отчетливых, что повитуха выбежала из гардеробной и, не заметив в комнате никого кроме нас, в удивлении оглядывалась по сторонам. Я указала ей на печь и сделала знак молчать.