Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 5)

Стараясь теперь экономить даже на еде, я протянула еще пару месяцев. Каждый день обходя старых заказчиков, расспрашивая, нет ли у них для меня работы, я стыдилась настаивать, когда они отвечали: «Нет, мы уже обратились к другой швее». О том, чтобы снова явиться к Артонези, не говоря уже о новом доме, куда переехали синьорина Эстер с мужем, я даже не думала: ворохов одежды, которые мы с бабушкой для них нашили, хватило бы на долгие годы, разве могло новобрачным понадобиться что-то еще? Как назло, в это время в городе не было и американской журналистки, обучавшей синьорину Эстер английскому (заботу о ее белье бабушка время от времени брала на себя): она на несколько месяцев уехала на родину навестить сестру.

Лежавший в комоде кошелек с каждым днем становился все более тощим. Я уже снесла в ломбард платья, подаренные синьориной Эстер, несколько комплектов простыней, которые бабушка собирала мне в приданое, ее золотую крестильную цепочку и сережки с коралловыми подвесками, которые она оставила мне в наследство, продала старьевщику даже те немногие книги, что у меня имелись, в том числе журналы «Корделия» и те, что отдала мне Эрминия, и даже оперные либретто, что были в хорошем состоянии. Конечно, чтение могло бы помочь мне скоротать время, особенно сейчас, когда глаза не утомлялись над шитьем, но даже эти несколько чентезимо были мне необходимы. К счастью, мне удалось сохранить за собой обе полуподвальные комнатки, иначе с учетом постоянных скитаний от дома к дому в поисках работы и регулярных прогулок в полях за городом, где я собирала мангольд, дикие артишоки, цикорий и съедобные травы, меня бы непременно арестовали за бродяжничество.

Но сдаваться я не собиралась.

В конце концов мое упорство было вознаграждено. Как раз в тот момент, когда я, проведя неделю на пустых макаронах и диком цикории, уже совсем выбилась из сил, меня разыскала экономка синьора Артонези. «Маркиза хочет с тобой поговорить, – сказала она. – Сейчас же ступай на виллу. Адрес-то знаешь?»

Невероятно! Что могло понадобиться синьорине Эстер?

По своей наивности я как-то не думала, что, помимо множества красивых рубашек, халатов и нижних юбок, новобрачной в скором времени может понадобиться еще один набор одежды. Не то чтобы я не понимала простейших вещей, но история ее любви всегда казалась мне такой поэтичной, такой идеальной и бестелесной, что в душе я отказывалась думать о физической стороне «венчания», как это именовалось в романах Делли[1], и того, что за ним следовало. Я не задумывалась даже о том, что сама королева уже родила одну за другой двух принцесс и юного наследного принца, хотя хозяева всех до единого магазинов выставили по этому поводу в своих витринах увеличенную фотографию нашей государыни с тремя детишками в кружевных платьицах: меня, если честно, больше интересовал крой самих платьиц и чепчиков, чем то, как их владельцы появились на свет.

Признаться, из-за этой дурацкой романтики я даже немного расстроилась, узнав, что моя синьорина Эстер ждет ребенка. Зато сама маркиза была бесконечно счастлива. Она встретила меня, вся сияя от радости, в гостиной роскошной виллы, где жила теперь с мужем.

– Ты должна сшить мне самое прекрасное приданое для новорожденного, какое только можно представить! – заявила она. – На крещение возьмем конверт и крестильную рубашку семьи Риццальдо: для Гвельфо это очень важно, она слегка пожелтела от времени, – придется тебе помочь мне с отбеливанием. Остальное Гвельфо хотел заказать у кармелиток: ради вышивки, конечно, ты же понимаешь? Такая у них семейная традиция. Но я сказала, что лучше позову доверенную швею…

Я посмотрела на нее неуверенно, не понимая, что она имеет в виду.

– …то есть тебя, глупышка! – смеясь, воскликнула синьорина Эстер и заключила меня в объятия. На вид она казалась такой же стройной, как раньше, но, прижавшись к ней, я, несмотря на корсет, почувствовала ее слегка округлившийся живот. – Ты ведь свободна? Работы будет много, начинать нужно прямо сейчас. Мне тоже понадобятся домашние платья – что-нибудь более свободное и удобное. Сможешь приступить уже завтра?

У меня не хватило духу сказать ей, что я не работала четыре месяца, что голодаю и без ее заказа была уже на грани полного отчаяния.

Мы договорились, что я буду ходить шить к ней домой.

– Может, и меня чему научишь: я бы тоже хотела сделать что-то своими руками: шляпку там или пару митенок – Гвельфо был бы так рад! До сих пор в таких делах я его только разочаровывала.

Для меня все складывалось просто идеально – в первую очередь из-за хорошей экономии на обедах. И потом, я буду не одна, а все время в компании – если не самой хозяйки дома, часто выезжавшей в коляске с визитами или за покупками, так ее горничных. Их по вилле сновало столько, что я даже не сумела всех сосчитать, – каждая в форменном платье с накрахмаленным передником. Затем, были еще садовник и парнишка, присматривавший за лошадьми и коляской. Работай я у себя дома, мне пришлось бы сидеть в одиночестве и абсолютной тишине – я бы даже напевать не смогла в одиночку! При бабушке все было иначе; мы много разговаривали, она часто вспоминала молодость или объясняла что-нибудь по работе, иногда я рассказывала о недавно прочитанной книге, а она ворчала в ответ; время от времени заходил кто-то из ее старых подруг спросить совета по портняжным делам и оставался закончить свой заказ вместе с нами. Но те времена прошли.

Синьорина Эстер предложила мне даже ночевать на вилле: места там было предостаточно. Но я из принципа не захотела – и вовсе не потому, что боялась неподобающего поведения со стороны маркиза: как можно, при любимой-то жене? Но мне было важно, чтобы меня считали приходящей работницей, мастерицей, а не домашней прислугой. Пусть даже сохранять за собой две свои комнатушки стоило мне ежедневного двухчасового мытья лестниц, ради чего приходилось вставать задолго до рассвета, зато я всегда могла сказать: «Это мой дом».

От своего преподавателя естествознания маркиза узнала о том, как важно планирование, а через учительницу-туниску выписала из Франции журнал, полный выкроек с указанием всех предметов одежды, необходимых ребенку от рождения до двух лет, с разделением по триместрам, на основании которого составила график моей работы. Начали мы с двенадцати распашонок на первое время – удивительно, насколько крохотными могут быть дети. Я говорю «мы», потому что синьорина Эстер помогала мне с самыми простыми операциями, совсем как я помогала бабушке, когда мне было лет пять-шесть, и редко покидала комнату для шитья. Судя по журналу, для этих распашонок не было необходимости покупать новую ткань: ни тончайший батист, ни гладкую, как яичная скорлупа, перкаль – подходили только старые льняные простыни, которые за долгие годы не раз стирали и перестирывали, благодаря чему они обрели невероятную мягкость. Все швы нужно было оставлять снаружи, а не внутри, чтобы они не раздражали чувствительную кожу ребенка. Никаких вышивок, никаких пуговиц или петель, только ленты из легкого шелка, закрепленные длинными стежками, чтобы ткань не морщила.

Разумеется, в новый дом синьорина Эстер тоже купила швейную машинку, хотя и не умела ею пользоваться, – как, впрочем, и я. С другой стороны, в журнале говорилось, что всю одежду на первый год младенца нужно шить вручную.

Иногда в комнату заходил маркиз и, видя жену с иголкой в руке, неизменно оставался доволен. «Ты становишься безупречной женушкой, – говорил он, – и будешь такой же безупречной мамочкой». А если бывал в настроении пошутить, напевал ей: «Цветок мой ароматный, малютка дорогая!» Меня эти слова раздражали: я уже прочла либретто новинки сезона, «Мадам Баттерфляй», и знала, что своим поведением тот, кто их пел, американский офицер Пинкертон, вовсе не походил на примерного мужа.

Впрочем, маркиз радовался беременности жены даже больше, чем она сама. Он уже решил, что ребенка они назовут Адемаро – в честь его отца, в свою очередь названного в честь основателя старинного рода Риццальдо.

– А если родится девочка? – поддразнивала мужа маркиза. Но тот не переставал улыбаться:

– Тогда назовем Дианорой, как мою маму. И будем стараться, чтобы через девять месяцев появился еще и Адемаро. А за ним Аймоне, Филиппо и Оттьеро… – и добавлял, обращаясь ко мне: – Работы в ближайшие несколько лет у тебя будет предостаточно. Большая семья – вот мое самое горячее желание. Наше желание – правда, Эстер?

Его жена смущенно краснела, особенно услышав «будем стараться», но, вопреки моим ожиданиям, ничуть не возражала по поводу имен. Мне казалось, что синьор Артонези тоже заслуживает того, чтобы одного из внуков назвали в его честь, но, видимо, синьорина Эстер была уже не так привязана к отцу, как раньше. Зато с мужа она глаз не сводила.

Волшебную историю их огромной любви по-прежнему не омрачало ни единое облачко: не было ни ссор, ни разногласий, ни даже намека на нетерпение. Я не могла похвастать большим жизненным опытом, особенно в делах семейных, но вместе с бабушкой мы побывали за закрытыми дверями многих домов, и ни разу мне не приходилось наблюдать атмосферу такого согласия и взаимного обожания.

Когда на пятом месяце маркиза пожаловалась на легкое недомогание, маркиз перепугался и расстроился куда больше самой больной, немедленно вызвав к ее постели самого известного в городе доктора. За синьориной Эстер с самого начала беременности присматривала пожилая повитуха, помогавшая появиться на свет всем детям местной знати, но для маркиза этого было недостаточно. Вопреки мнению повитухи, которая считала, что немного движения и ежедневные короткие прогулки (пешком, а не в коляске) пошли бы беременной только на пользу, доктор Фратта постановил, что юной синьоре должен быть показан постельный режим до самого момента родов. Синьорина Эстер нехотя подчинилась: ей было скучно одной еще и потому, что доктор категорически запретил ей утомлять разум чтением или письмом. Даже когда у нее болела спина, затекали ноги и она чувствовала потребность двигаться, маркиз не допускал ни малейшего отклонения от указаний врача, который, к счастью, не запретил синьорине Эстер хотя бы шить.