Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 13)

Меня отпустили, когда колокол Санта-Катерины начал звонить к вечерне: я уже опасалась, что мы не закончим до самого конца службы. Глаза болели, кончики пальцев были исколоты, ведь наперсток защищал только один из них. Домой я вернулась уже в полной темноте, при свете редких газовых фонарей, и была слишком уставшей, чтобы что-то готовить, поэтому сжевала только ломоть хлеба с сыром да согрела стакан молока. Как же велик был соблазн бросить работу – не явиться наутро и отправить Ассунтину, дочь гладильщицы, живущей напротив, сказать, чтобы искали себе в помощницы кого-нибудь другого. Но я знала, что не могу так поступить: ведь тогда пойдут разговоры, что я не заслуживаю доверия, и никто больше не захочет звать меня к себе на работу. Да и потом, несмотря на всю необычность ситуации, несмотря на чрезмерность усилий и обиду на то, что мне не предложили даже обеда, я понимала, что этот новый опыт меня многому научит. Я ведь никогда не брала настоящих уроков шитья – моим единственным учителем была бабушка, никогда не видевшая, как шьют знаменитые портные, чью руку я теперь могла угадать в витринах дорогих магазинов и в иллюстрациях из модных журналов, о которых бабушка, скорее всего, даже не знала. Но я-то пролистала их великое множество – во всяком случае, вполне достаточно, чтобы понять: мастерство синьорины Джеммы намного выше, чем опыт и навыки других местных швей, она обладала идеальной техникой, тонким вкусом и даже, думалось мне, настоящим талантом. Открой она ателье, увела бы лучших клиентов и у «Высшего шика», и у «Прекрасной дамы». В конце концов, заказ в доме Провера будет закончен через какой-то месяц, но он стоит того, чтобы перетерпеть голод и усталость.

Глаза уже совсем слипались, но я все-таки нашла в себе силы выйти на улицу, дойти до гладильщицы, настолько бедной, что всегда отчаянно нуждалась в возможности заработать несколько лишних монет, и попросить ее за скромную плату приготовить мне немного поленты, чтобы завтра с утра я могла взять с собой обжаренные с двух сторон ломтики, завернутые в промасленную бумагу, а вечером оставить мне на плите ужин: хотя бы минестру[5] с горохом и фенхелем. Но главное – в течение всего месяца позаботиться об уборке лестниц в моем доме, как она это обычно делала, когда я брала большие заказы. Кошелек в верхнем ящике комода к тому моменту уже почти опустел, и мне впервые пришлось запустить руку в жестянку с накоплениями. Что ж, потерплю, не схожу в этом году в театр. Я надеялась, что хозяйка не станет жаловаться на эту временную подмену, поскольку чувствовала, что все равно не смогла бы вставать каждое утро в половине пятого, а потом до самой вечерни работать иголкой.

Рухнув наконец в постель, я уснула так крепко, что с утра не смогла вспомнить ни единого сна – только яркие цвета и узоры парчи, превратившейся, однако, не в модное платье по парижской моде, а в украшенное цветами сакуры кимоно из оперы «Мадам Баттерфляй», которую я видела в прошлом году в театре. И когда назавтра я снова увидела эту ткань и этот рисунок, мне тотчас же вспомнились иллюстрации в японском стиле – гравюры с изображением традиционной одежды и сценок из жизни. Я не раз восхищалась ими, встречая в журналах, и видела несколько штук в рамках в гостиной синьорины Эстер. Маркиза рассказывала, что за границей Япония несколько лет назад вошла в моду, породив стиль, который так и называется – японизм.

Моя швейная машина была встречена с огромным любопытством, и синьорина Джемма быстро выучилась ею пользоваться, а затем показала племянницам, как вращать ручку, подстраиваясь под мою скорость, чтобы я могла направлять ткань обеими руками. Работа продвигалась быстро, но на отделку, оторочку тесьмой и лентами, набивку или пришивание крючков и пуговиц, то есть на исключительно ручные операции, требующие неторопливости и внимания, уходило куда больше времени. Вскоре мы разделились: пока мать и дочери заканчивали отделку первого платья, мы с синьориной Джеммой кроили и сметывали второе, а затем и третье. Я была поражена и восхищена тем, как синьорина всего несколькими уверенными движениями совмещала совершенно разные куски ткани – пару побольше, пару средних и несколько совсем крохотных, – скалывала их булавками, наскоро сметывала и, отнеся на примерку, сразу же отдавала мне сшивать, пристально наблюдая за ходом иголки, а потом, приняв готовую деталь из моих рук, легонько встряхивала ее – и та разом обретала цельность, объем и изысканную форму. Впрочем, тогда я еще не знала всех этих слов, чтобы описать мое восхищение, но чувствовала, что у меня на глазах происходит чудо.

Сперва мы сшивали лиф; затем, пришив рукава и воротник, приступали к сборке юбки: примерив ее на ту или иную синьорину, закрепляли булавками, присборивали к талии и, наконец, прострачивали на машинке. Может, дело в потрясающем качестве ткани, но для меня все происходившее напоминало раскрывающуюся лепесток за лепестком головку цветка. А синьорина Джемма в моих фантазиях превратилась в Золушкину фею-крестную, с помощью волшебной палочки превращавшую тряпки в наряд, достойный принцессы. Порой только профессиональная гордость удерживала меня от изумленных или восхищенных возгласов: я старательно делала вид, что предугадываю каждый следующий шаг и понимаю, как его сделать, хотя за этот месяц узнала о портновском ремесле куда больше того, чему меня за столько лет научила бабушка и чему я смогла научиться сама, читая журналы.

Возвращаясь вечерами домой, я едва передвигала ноги от усталости, но все равно таскала машинку с собой, боясь оставить ее в доме Провера: вдруг кто-нибудь, например Томмазина, из любопытства решит поиграть с ней, покрутит ручку в обратную сторону, погнет, а то и сломает вал или иглодержатель? Лучше уж самой за ней приглядывать. Добравшись до своей комнаты, я с жадностью набрасывалась на минестру и хлеб c какой-нибудь скромной закуской, которые гладильщица оставляла для меня теплыми на плите, и не могла не задаваться вопросом, как же держатся мои компаньонки, за целый день съедавшие только по паре гренок: сама я, наскоро перекусив в полдень полентой с сыром, до вечера мучилась от голода. Но удовольствие от проделанной работы помогало забыть обо всех неудобствах.

Синьорина Джемма выбрала для приема и бала три очень похожие модели, отличавшиеся только вырезами, количеством складок на юбках, кружевами и лентами. У тех, что предназначались обеим девушкам, турнюр был совсем небольшим. Рукава-фонарики с буфами, как того требовала мода, сужались к локтям, лиф спереди заканчивался остроконечным мысом, а колокола юбок струились на бедрах. Когда платья наконец были готовы, никому бы и в голову не пришло, что их сшили дома. Переодевшись, синьорины, как я и предвидела, превратились в настоящих красавиц, особенно когда тетя в ходе некого подобия генеральной репетиции пышно уложила им жесткими щетками волосы, украсив прически перьями и лентами. Платье матери, как и подобало ее возрасту, было несколько скромнее.

Адвокат Бонифачо, также посетивший комнату для шитья ради окончательной примерки, ликовал от удовольствия. Словно не замечая моего присутствия (а может, зная о моей клятве), он сообщил дочерям, что переговоры с молодым офицером и с племянником епископа завершились успешно и теперь Альде и Иде предстояло завоевать одобрение и симпатию будущих свекровей, которые вместе со своими мужьями и епископом непременно будут присутствовать на королевском приеме. И конечно же, вызвать восхищение у обоих будущих супругов, которые не только впервые смогут хорошо рассмотреть их вблизи, но и во время бала не упустят возможности прижаться щекой к волосам избранницы, оценить мягкость ее рук, тонкость талии, гибкость и белизну шеи, почувствовать ее запах. «Не забудьте взять с собой мятные или фиалковые пастилки, – наставлял дочерей адвокат. – Нет ничего более неприятного для мужчины, чем дурной запах изо рта. И не болтайте много. Впрочем, разве вы можете им не понравиться?»

Услышав слова отца, обе синьорины покраснели. Я тоже должна была бы мечтать, представляя себе все волшебство этой первой встречи, зарождение влечения, расцвет любви. Но история синьорины Эстер и маркиза Риццальдо показала мне, сколько лжи скрывается за такими иллюзиями. Я смотрела на двух сестер в их прекрасных платьях с японским рисунком и думала о несчастной мадам Баттерфляй, соблазненной, обманутой, брошенной, доведенной до самоубийства. Синьорину Эстер спас отец, у Чио-Чио-сан отца больше не было, он покончил с собой, чтобы сохранить честь, как сделала затем и его отвергнутая дочь. Интересно, а как бы повел себя адвокат Провера, если после заключения брака зятья стали бы вести себя неподобающе по отношению к Альде и Иде?

Вечером я поговорила об этом с гладильщицей, но та, несмотря на то что муж-пьяница частенько поднимал на нее руку, обвинила меня в чрезмерном пессимизме. Впрочем, никто из нас тогда и представить не мог, чем закончится история помолвки синьорин Провера.

Платья были готовы за три дня до прибытия королевы. Синьорина Джемма заплатила мне оговоренную сумму, не добавив на чай ни единого чентезимо, и, напоследок еще раз напомнив о клятве, отправила домой. Учитывая объем выполненной работы, заплатили мне мало, но я была счастлива, поскольку полученный опыт и знания оказались для меня бесценными.