Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 11)

Со временем и сама синьора Тереза выучилась шить, хотя и не достигла таких высот, как ее названная кузина, ставшая наставницей и для обеих синьорин, когда те немного подросли.

Будь в доме швейная машинка, работа у них шла бы куда лучше, проще и быстрее. Но даже самая маленькая машинка была слишком громоздка, чтобы спрятать ее в шкафу, и слишком дорога, чтобы оправдать ее приобретение в глазах адвоката, к тому же доходов от яиц и масла не хватило бы на единовременный платеж, покупка же в рассрочку неминуемо вызвала бы пересуды в городе.

Синьорины тем временем подрастали, и, когда старшей из них исполнилось двенадцать, разразилась маленькая семейная трагедия.

В тот год власти решили разместить в фойе городской префектуры мраморный бюст Кавура[4]. На церемонии открытия должен был играть духовой оркестр, а группа одетых в белое девушек из самых уважаемых в городе семейств – в танце осыпать подножие монумента цветами. Была среди избранных и Альда Провера.

Адвокат, несмотря на все свои республиканские убеждения, очень гордился этой честью, но Альда, по словам матери, участвовать отказалась, раскапризничавшись так, что слезы и вопли были слышны даже в церкви Санта-Катерина.

– Не пойду, если у меня не будет нового платья!

– Не беспокойся, сошьем мы тебе платье, сердечко мое…

– Нет, я имею в виду настоящее новое платье. Те белые ткани, что лежат у нас в шкафах, давно изношены: все сразу поймут, что платье старое, просто переделанное.

И правда, за тринадцать лет шитые-перешитые, не раз распоротые и вновь собранные платья из приданого синьоры Терезы использовались слишком часто. Ткани были прекрасными, и те, что поплотнее, еще держались, но самые легкие из них совсем потеряли вид: они сморщились и протерлись так, что дыры уже невозможно было заштопать. Впрочем, она не наденет и платье из тех тканей, что сохранились чуть лучше, добавила тогда Альда: слишком уж часто они мелькали в театре, на чаепитиях, прогулках в парках и детских балах-маскарадах.

– У нас есть деньги, отложенные с продажи яиц, можно купить на них метра три батиста, муслина или кружева… – нерешительно предложила тетя Джемма.

– И где же мы их купим, по-твоему? – грустно спросила синьора Тереза. В городе было только два магазина тканей, и оба их владельца являлись клиентами адвоката, который, вне всякого сомнения, узнал бы о покупке и устроил бы сцену из-за ненужных трат, а после пересчитал бы скопленные дамами деньги и, обнаружив, что в кошельке не так уж мало, скорее всего, забрал бы их себе.

Альда рыдала, Ида тоже рыдала – за компанию: ей было всего десять, но тщеславия у нее хватило бы на двоих, и она куда больше сестры страдала из-за того, что никогда не сможет показаться подругам в новом с иголочки платье. Их мать тоже плакала, думая о будущем: о том, что скоро ее дочерям придется выйти в свет, посещать балы и другие праздники, где девушки из хороших семей могут показать себя и заполучить если не принца, то хотя бы достаточно богатого мужа своего социального статуса. И как же покажут себя Альда и Ида, если не будут должным образом одеты?

Не плакала одна синьорина Джемма: она изо всех сил искала решение.

Благодаря «подпольной торговле» яйцами, вином и маслом ей удалось познакомиться с самыми разными людьми, занятыми мелкой коммерцией на грани законности, прекрасно известными органам охраны правопорядка, но совершенно неизвестными состоятельным классам. В их число входили не только уличные торговцы, но и люди, скупавшие, а затем продававшие беднякам и самым неудачливым из ремесленников всевозможные отбросы – от костей из мясных лавок до конского волоса из прогнивших матрасов, сломанной старой мебели, тряпок и железного лома. Порасспросив надежных людей, синьорина Джемма узнала, что в этом мирке бедолаг был свой князь, сам, судя по всему, далеко не бедный, поскольку за несколько лет ему удалось настолько расширить свое влияние, что пришлось покупать милях в тридцати от нас, в городке Б., огромный подземный склад – своего рода скрытое от лишних глаз логово, заставленное деревянными стеллажами, где громоздились вещи, собранные по разорившимся магазинам и фабрикам, а также снесенным домам, конторам, гостиницам, заводам, борделям первого или второго класса и даже вагонам, отправленным в утиль. Там был не только хлам, но и вполне целые предметы обстановки и детали зданий: гобелены, перила, дверные ручки, газовые лампы, оконные стекла в рамах, балюстрады террас и балконов, ступени, подоконники и пороги из мрамора и дерева. В большом фургоне, запряженном четверкой лошадей, этот князь непрерывно колесил по округе в радиусе семидесяти-восьмидесяти километров, добывая все новые и новые товары и добираясь в своих разъездах даже до побережья, до порта П., где крупными партиями скупал груз у поиздержавшихся владельцев торговых кораблей, а также нанимал моряков возить из-за границы кое-какие товары по заказам своих клиентов – разумеется, без какого-либо контроля со стороны властей, без регистрации, уплаты таможенных пошлин или оформления в Торговой палате. Звался он Тито Люмия.

Синьорина Джемма выведала, когда этот человек будет проезжать через наш город, и, будучи женщиной смелой и находчивой, надела свое самое потрепанное платье, прикрыла голову шалью и отправилась с ним побеседовать. Она спросила, есть ли на его «базе» ткани, а после, получив положительный ответ, объяснила, что ей нужно только высшее качество, лучше всего из-за границы. Ткани требовалось упаковать и тайно доставить по городскому адресу, оформленному на чужое имя, где она лично выберет из них нужные, а остальные отправит обратно. И чтобы никто, в самом деле никто, об этом не знал: молчание также будет щедро вознаграждено. Тито Люмия, вероятно, нашел ее просьбу несколько необычной, но согласился. Его не интересовало, кто, что и почему скрывает: почти все его сделки были довольно сомнительными.

Таким образом два раза в год семейство Провера получало большие партии шелка, парчи, дамаста, бархата, органзы и вышитого муслина, каких в нашем городе никогда не видывали. Правда, кое-какие ткани раньше предназначались не для одежды, а для обивки мебели, но синьорина Джемма при помощи соды и других пригодных в домашнем хозяйстве порошков, а также утюга умела в достаточной мере их смягчить. Иногда она даже окрашивала ткани соком растений, как это делают с традиционной народной одеждой. Никто не мог предположить наличие такой лаборатории в самом центре города, в почтенном зажиточном доме адвоката Проверы.

Альда вовремя получила свое белое муслиновое платье и станцевала у подножия монумента Кавура, разбрасывая лепестки роз. А чтобы ее не спрашивали, в каком из двух городских ателье его сшили, синьорина Джемма придумала гениальный ход. К счастью, дом Провера был достаточно большим, полным кладовых и шкафов, и синьора Тереза смогла сохранить коробки, в которых некогда доставили ее приданое. Она тщательно ухаживала за ними, оберегая от пыли и плесени, особенно те голубые, из парижского Printemps, которые ей так нравились и которые до сих пор выглядели совершенно как новые.

Для платья Альды, переложенного листами папиросной бумаги, подобрали коробку подходящего размера. Тогдашнюю служанку обязали сохранить все в тайне: ее, как и меня, отвели ради этого в церковь и заставили поклясться (хотя она, конечно, отнеслась к своему обещанию гораздо серьезнее меня, ведь, помимо геенны огненной, она боялась еще и увольнения), а после заставили выучить единственную фразу на чистом итальянском, которую требовалось произнести так, чтобы ее хорошо услышали и поняли все вокруг. Затем ей нужно было выскользнуть из дома затемно с голубой коробкой, завернутой в черную шаль, и узкими темными переулками, где приличных людей не встретишь, добраться до железнодорожного вокзала. Здесь она должна была дождаться прибытия первого ночного поезда из порта П., куда приходил корабль из Марселя, смешаться с разгружающими багаж носильщиками, вытащить голубую коробку из-под шали (а саму шаль сразу же накинуть на себя) и, пристроив коробку на голове, вернуться в город по просыпающемуся проспекту: мимо кафе, где завтракают первые утренние клиенты, мимо открывающих ставни магазинов и табачных лавок, мимо парикмахерской, аптеки, мимо дверей школы, покачивая узнаваемой голубой коробкой и громким, пронзительным голосом выкрикивая в лицо каждому – и тем, кто глядел на нее с любопытством, и тем, кто не обращал внимания: «Платье для нашей синьорины, прямиком из Парижа!» Кричать это она должна была всю дорогу, за что по возвращении домой получала чашку горячего молока и скромные чаевые.

Естественно, все, кто видел ее на проспекте, позже рассказали об этом знакомым, и по городу быстро разнеслись известия о том, что синьора Тереза Провера по примеру своего отца по такому важному случаю заказала дочери платье не где-нибудь, а в Париже.

Удачный опыт затем не раз повторяли и летом, и зимой. Синьора Тереза даже подписалась на французский модный журнал, державший дам в курсе самых последних моделей; к тому же они обнаружили, что в числе прочего могут заказывать у Тито Люмии бумажные выкройки. Руководила производством синьорина Джемма. Именно она кроила и собирала модели, хотя остальные трое научились так хорошо шить, отделывать и украшать платья, что казалось, будто они сработаны профессиональными портнихами в самом настоящем ателье. Естественно, все приходилось планировать заблаговременно. Случалось, что ткани, предложенные Люмией для платьев, не подходили и приходилось дожидаться новых. Мода тоже менялась, а новые выкройки не всегда были так уж просты в исполнении. Но синьорина Джемма оказалась отличным организатором, и домашняя лаборатория еще не пропустила ни одного сезона: каждые шесть месяцев служанка появлялась утром на проспекте, вопя во все горло: «Платья для нашей синьоры и юных синьорин, прямо из Парижа!»