Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 80)
– Как у них только фантазии хватило выдумать такую историю! Хоть сейчас в бульварный роман, – воскликнула возмущенная и пораженная до глубины души (впрочем, будучи искушенной и критически настроенной читательницей романов-фельетонов, отчасти и позабавленная) Ада. – Это было бы смешно, если бы не было так серьезно. Дядя Тан в роли графа Монте-Кристо! Или, скорее, маркиза Родольфа из «Парижских тайн»! И потом, как это связано с наследством? Даже если бы это было правдой… уж простите, доктор Креспи, я сейчас ерунду говорю… так вот, даже если бы это было правдой, то ведь это у дяди появилась бы возможность вас шантажировать, а не наоборот!
– Ты совершенно права, он мог бы заставить меня делать все, что захочет, в обмен на свое молчание. Но твоим родственникам неинтересны логические цепочки – они бьют вслепую, понимая, что непросто выбраться из грязи, если стоишь в ней по уши.
– А синьора Клементина знает? Что она говорит?
– Что тебе сказать, Ада? Моя жена рыдает уже третий день.
2
Рыдала синьора Креспи, рыдала Лауретта, рыдала Армеллина. Ада же, напротив, при виде этой позорной и совершенно абсурдной лавины обвинений вдруг почувствовала столь желанное спокойствие. В кромешном мраке их положения утешало только одно: Грация с детьми, в отличие от всех остальных, отказались подписывать исковое заявление. Единственное, что теперь беспокоило Аду, – обстоятельства ее собственного рождения: она не сомневалась, что во всем остальном тетки и кузены солгали, и это было легко доказать.
Пока Джакомо Досси и доктор Креспи перерывали дом и амбулаторию в поисках старых завещаний, она отправилась в редакцию L’Indipendente и попросила разрешения свериться с архивом. Процедура доступа к нему оказалась довольно длинной, потому что сперва пришлось обращаться в городской архив, где хранились и подшивки всех прочих газет региона. Конечно, все можно было бы ускорить, но к Лео Ада пока предпочла не обращаться. Оставшись одна в крохотной пыльной комнатушке, она взяла с полки том, в котором содержались номера газеты за первый квартал 1942 года, отыскала даты, следующие за днем ее рождения, и принялась терпеливо, несмотря на волнение, просматривать все рубрики подряд, не ограничиваясь новостями и криминальной хроникой: объявление могло попасться где угодно, а пропустить его не хотелось. Если Ада не сможет его найти, значит, тетки солгали, придумали историю на пустом месте. А может, фашистская цензура просто запрещала публиковать сообщения, противоречащие напыщенной риторике о радостях родительства и материнской любви? Нельзя позволить порченым матерям-невротичкам занимать место плодовитых и довольных жизнью городских и деревенских домохозяек!
Наконец она обнаружила то, что искала, в гуще заметок и объявлений под рубрикой «Кто-то теряет, а кто-то находит», среди связок ключей, оброненных кошельков, убежавших собак и вырвавшихся из клетки попугаев.
Драматическое событие произошло в прошлый понедельник в номере гостиницы, которую власти просят нас не называть. Женщина благородного происхождения, имени которой мы не знаем, потеряв рассудок и память после исключительно тяжелых родов, заставших ее врасплох, когда она в полном одиночестве остановилась в нашем городе, бесследно исчезла. Ребенок, очаровательная девочка, которую вы видите на приведенной выше фотографии, осталась в абсолютной безопасности в гостинице, окруженная любовью и заботой персонала, а затем была передана в сиротский приют. Она находится в добром здравии и ищет возможности снова оказаться в объятиях матери. Девочку окрестили именем Лучана, в честь горничной, которая ее обнаружила и о ней позаботилась. Любому, кто по этому сообщению сможет опознать несчастную мать или кого-либо из ее семьи, следует обратиться в сиротский приют в Альбесе.
Должно быть, кто-то попросил газету отнестись к ситуации максимально тактично, поскольку в последующие дни не появилось ни сообщения о дальнейшем развитии событий, ни даже коротенького радостного
Ада проглядела все номера газеты за следующий месяц – ничего. Но и того, что она нашла, было достаточно – по крайней мере, для нее: факты, голые факты, без каких-либо комментариев, деталей, дополнительной информации. А уж как и почему все произошло, какой была настоящая причина, теперь, конечно, никто не скажет.
Вечером у обвиняемых была назначена встреча с адвокатом Карло Лунетте, одноклассником Джакомо Досси. С учетом возраста Армеллины, которая к тому же сильно простыла, совещание проходило на вилле Гранде. Адвокат в общих чертах повторил те же соображения, что уже высказал Джулиано. Заодно он предложил составить список свидетелей на случай, если дело дойдет до суда, и в первую очередь включить туда Грацию Аликандиа, которая прислала на виллу Гранде записку, что готова дать показания против матери и братьев, – как она писала, «в защиту справедливости». Под следующими номерами были перечислены многие другие известные горожане разного пола, возраста и социального статуса, регулярно навещавшие доктора Танкреди.
Но что касается запроса об эксгумации, вернулся к тексту заявления адвокат Лунетте, то возражать причин нет. Вероятность такого исхода минимальна, а отказ может означать желание что-либо скрыть.
Армеллина и доктор Креспи со своей стороны заявили категорический протест: такую возможность, пусть даже минимальную, не стоит и рассматривать, это противоречит воле покойного. Ада и Лауретта, будучи его ближайшими родственницами, колебались.
– Ладно, как договоритесь между собой, дайте мне знать. И чем скорее, тем лучше, – нетерпеливо бросил адвокат. – Послезавтра нужно подавать документы.
После ужина Ада решила сразу отправиться в постель. Она безумно устала и расстроилась, а нескончаемые мысли о матери только подливали масла в огонь. Признала бы она дочь, если бы не погибла во время бомбежки? Год, когда Маддалена Пратези произвела Аду на свет и отвергла ее, был исключительно трагическим. Возможно, во всем виновата паническая боязнь ужасов войны, будущих разрушений, а не забота о собственной красоте? В мирное время она могла бы передумать, пожалеть об этом решении, принять дочь в своем доме, и Ада выросла бы такой же, как любая другая девочка, воспитанная не двумя пожилыми постоянно конфликтующими родственниками, а молодыми, влюбленными друг в друга родителями. В нормальной семье. Жаль только, что, как она знала на собственном опыте и благодаря годам психоанализа, нормальных семей не бывает.
Она пожелала спокойной ночи Лауретте, Джакомо и обоим детям, которые в последние дни вели себя куда тише, чем обычно, с любопытством и беспокойством посматривая на взрослых, хотя те старались себя контролировать и в их присутствии не упоминать об иске.
Но когда она подошла поцеловать Армеллину, экономка решительно взяла ее за руку:
– Пойдем-ка со мной, Адита. Хочу кое-что с тобой обсудить.
Интерьер Армеллининой спальни, сообщавшейся с комнатой дяди Тана, не менялся десятилетиями: темная мебель, тяжелые шторы, полки уставлены статуэтками, которые донна Ада считала безвкусными, вазочками с искусственными цветами и фотографиями всех детей семейства в никелированных рамках. У кровати стояло продавленное кресло, где Армеллина коротала ночи, когда приступы астмы не позволяли ей лечь.
Экономка тяжело опустилась в него и качнула головой, предлагая Аде занять стул. Ада обвела комнату взглядом и заметила, что здесь в кои-то веки появилось нечто новое: на смену швейцарскому горному пейзажу, всегда занимавшему место напротив кровати, пришли развешанные Армеллиной (вероятно, с помощью Костантино, поскольку сама она вряд ли забралась бы так высоко) старые фотографии близнецов, которые дядя Тан вытащил из ящика и поместил в рамки всего несколько месяцев назад, в том числе увеличенный до размеров плаката портрет Клоринды, где девочка с широко распахнутыми глазами вызывающе улыбалась, глядя прямо в объектив, словно предлагая узнать ее секрет. Лаконичные современные рамки казались в этой антикварной атмосфере совершенно неуместными.
– Ты дверь закрыла? – ворчливо спросила Армеллина. – То, о чем мы будем говорить, никому другому слышать не стоит.
– Закрыла. К тому же все остальные уже поднялись к себе, так что не беспокойся.
– Адита, скажи мне честно… ты ведь знаешь, дядя считал тебя девушкой современной, умной, открытой и неспособной на подлость.
– Что ты хочешь узнать?
– Тебя ведь не задевает вся та грязь, что на тебя вылили? Ну, то самое – будто бы дядя проявил к тебе неуважение, хотя ты была совсем ребенком? Мы-то, конечно, знаем, что это неправда. Мы с тобой знаем. Важно только это, а не та чушь, которую болтают или думают другие.
– Ну а что им еще болтать? Серьезно, Армеллина, неужели тебя это беспокоит? Ты всерьез считаешь, что хоть кто-нибудь в городе может поверить, будто дядя Тан был бесчестным человеком? Каждый может подтвердить, что мы жили как будто в стеклянном доме, как в морском порту, у всех на виду, у нас ежедневно бывали толпы людей: кузены, с которыми мы играли в саду, одноклассницы, учившие со мной и Лауреттой уроки, бдительная бабушка Ада, дон Мугони, заходивший обедать чуть ли не каждый день, амбулатория на первом этаже, заезжие гости… Ну и скажи, как долго мы могли бы скрывать такую постыдную тайну? Только такие гарпии, как тетки Санча и Консуэло…