Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 79)
– Ада, твой дядя был храбрецом, каких мало, но и он боялся скандалов. Всю жизнь старался от них беречься. И вас берег.
«Выходит, тетки знали об Армеллине?.. – подумала Ада. – Но разве адвокат не предупредил их, что лучше молчать? Если дядя Тан тоже знал, что Армеллина приходится им старшей сестрой, у него была веская причина внести ее в завещание безо всяких там наркотиков и шантажа».
Однако злопыхательство теток касалось вовсе не экономки: видимо, кроме Джиневры, никто в семье так и не узнал о бабушкином дневнике. Чего Ада никак не ожидала найти в исковом заявлении, так это откровенного рассказа о смерти Инес во время бомбардировки – еще и потому, что эта смерть, как справедливо заметил Креспи, не имела ничего общего с завещанием. Чистый выплеск злобы: тетки и кузены не просто позарились на деньги покойного – они решили отомстить тем, кого он предпочел, причинить им боль, заставить страдать. Ей и Лауретте. Пусть даже Инес приходилась им родной сестрой, любимой младшей сестричкой, пусть они горько скорбели по ней, но без колебаний описали ее гибель в доме любовника-издольщика. Откровенных намеков на то, что Лауретта может быть незаконнорожденной, не было – в ней в любом случае текла кровь Ферреллов,
Рассказ о ее собственном рождении тоже застал Аду врасплох: у нее даже перехватило дыхание. О любвеобильности тетки она слышала с детства, о безумии матери – никогда. И теперь, когда обе они были мертвы, никто не смог бы ее успокоить, объяснить, что эта чудовищная история от начала до конца была ложью, чистейшей выдумкой двух мерзких ведьм. Из свидетелей тех времен в живых оставалась только Армеллина, но в 1942 году она была в Цюрихе с дядей Таном. Бабушка при внучках некоторых тем предпочитала не касаться, письма из Доноры давно затерялись… Да и кто теперь скажет: может, изгнанников попросту не поставили в известность о произошедшем или они тоже решили молчать. Но в городе, по словам теток, об этом скандале знали все: он был настолько грандиозным, что даже попал в газеты.
Старые карги вспоминали, что Маддалена Пратези в принципе не желала иметь детей. Ей не хотелось портить свою изящную фигурку беременностью и кормлением, не хотелось терпеть родовые муки. И тем более не хотелось отказываться от полной удовольствий жизни, променяв ее на выводок сопливых щенят, пусть даже ей пришли бы на помощь сотни нянь и служанок. Так и заявляла Диего: мол, выйдет за него замуж только на этих условиях. А он, влюбленный и уверенный, что она передумает, притворился, что согласен. Какой эгоизм! Танкреди с началом войны и след простыл, да и в любом случае он был уже слишком стар и не принадлежал к роду Ферреллов. Так что Диего оставался единственным человеком, способным продолжить в веках их кровь и их двойную фамилию. Как он мог отказаться от наследника (а лучше нескольких)?
Через несколько месяцев после свадьбы Маддалена Пратези забеременела. Узнав об этом, она пришла в ярость, расцарапала мужу лицо, а после перепробовала десятки разных способов самостоятельно избавиться от ребенка. Но в конце концов, испугавшись за собственную жизнь, не пошла к повитухам, а только заперлась в доме, чтобы никто не видел, как меняется ее прекрасное тело. На исходе девятого месяца беременности, пока муж был на работе, она вызвала такси и поехала в Альбес, в лучшую гостиницу, где зарегистрировалась под ложным именем и следующие три дня провела не выходя из номера в ожидании родов. Рожала она одна, в ванной; голую, перепачканную кровью девочку оставила прямо на кафельном полу, даже не завернув в полотенце, и тут же улеглась обратно в постель «отдыхать». А на следующий день, затянувшись в корсет, оплатила счет, вызвала такси и вернулась домой. Диего, который все эти дни искал ее и чуть с ума не сошел, увидев ее снова похудевшей, спросил:
– Где ребенок?
– Какой еще ребенок? Нет никакого ребенка. Прикажи подать мне чай, – отвечала Маддалена.
Тем же вечером ее охватила родильная горячка, сильнейший жар и бред. Но и в бреду она продолжала повторять: «Нет никакого ребенка».
Диего в отчаянии просил помощи у матери и сестер, но никто, кроме самой Маддалены, не знал, где начинать поиски.
Между тем в Альбесе, в гостинице, горничные нашли на полу в ванной, среди пропитанных кровью полотенец, полумертвую от холода девочку. Началась грандиозная суматоха, приехала полиция, доктора. Девочку вернули к жизни и доставили в сиротский приют. Из-за выдуманного имени мать не удавалось найти. Во всех газетах опубликовали фотографии новорожденной, и многие семьи выразили желание удочерить подкидыша, но предпринять ничего не успели, потому что через два дня в Альбес приехал Диего в сопровождении своей матери: они прочли объявление в газете и ни на секунду не усомнились, о каком ребенке идет речь. Персонал гостиницы признал Маддалену на фотографиях с настоящих документов, которые Диего привез с собой. Семейство Бертран-Феррелл знали по всей провинции, и, если уж оно решилось вмешаться в скандал, не оставалось никаких сомнений в том, что ребенок принадлежал им. Медицинское обследование, которому Маддалена изо всех сил пыталась воспротивиться, подтвердило недавние роды, хотя сама она продолжала все отрицать. «Случается, что первородящая, сильно мучившаяся родами, теряет рассудок или память», – подтвердил опытный педиатр из сиротского приюта. Сам он был только рад избавиться от девочки, понимая, что теперь с ней все будет хорошо, – в судьбе остальных своих подопечных (столь многочисленных в нелегкое военное время) он не был так уверен.
Найденыша спешно окрестили все в той же гостинице, назвав именем нашедшей ее горничной. Но Диего, отправившись на регистрацию в мэрию, назвал дочь Адой, в честь своей матери, и подтвердил, что она родилась в Доноре, а не в Альбесе: Ада Бертран-Феррелл, дочь Диего и Маддалены Пратези. Маленькую Аду в белой кружевной сорочке и вышитом гладью
Семья предприняла еще две попытки, но Маддалена оба раза отказывалась от дочери. Наконец донна Ада сказала: «Бесполезно настаивать, Диего. Раз уж женился на порченой, так и держись за нее. А девочку заберу я».
Именно поэтому, когда через два года начались бомбардировки и бабушка попросила дочерей с мужьями отдать ей внуков, чтобы увезти их в Ордале, Аде разрешения уехать не потребовалось: если не считать трех первых дней в сиротском приюте, девочка с самого рождения жила с донной Адой, что и продолжилось после окончания войны.
– Ну как, довольна? – спросил доктор Креспи, когда Ада нашла в себе силы оторвать взгляд от бумаги. – Что-нибудь изменилось? Стоило тебе это читать?
– По крайней мере, теперь я понимаю, почему совсем не помню матери. Неплохой получится рассказ для психоаналитика.
Позже Ада не раз задавалась вопросом, знала ли обо всем этом Лауретта, знал ли дядя Тан? И знал ли Лео – в архиве наверняка были подшивки всех местных газет, начиная с ежедневных листков XVIII века. Она спрашивала себя, была ли бабушка Ада столь строгой к ней и кузине из страха, что любая из них может пойти по стопам матери, и не связано ли то, что она не беременела, с тем, что на самом деле она, как и Маддалена Пратези, не хотела иметь детей. Может, именно прочтя ее подсознательные мысли, существо, которое она в Греции звала «гипотетическим Марчелло», предпочло покинуть ее?
Но в тот момент единственной реакцией Ады была холодная ярость в адрес теток и желание отплатить им той же монетой. Какую бы грязную историю для них найти? Ада не жалела, что сожгла бабушкин дневник, все больше и больше чувствуя, что воздала ей тем самым дань уважения и благодарности. Но эта парочка, эти две ведьмы…
Продолжив читать, она обнаружила, что тетки решили заодно запятнать и репутацию доктора Креспи. Они утверждали, что его жена, прежде чем выйти за него замуж, была зарегистрирована в полицейском участке как «пансионерка» дома терпимости и даже, получив медицинскую книжку, курсировала из одного города в другой на «пятнашки»[106]. Доктор был тогда еще студентом и, не имея возможности платить, каждую ночь «фланировал» по салону борделя в ожидании возлюбленной. Ада была поражена, с каким знанием дела обвинители пользовались жаргоном исчезнувших больше двадцати лет назад заведений, словечками, которые в те годы употребляли только проститутки и их клиенты. Ни стыда ни совести! Вот они, черным по белому! Такого ее тетки вспомнить не могли – как, впрочем, и кузены, к моменту принятия «закона Мерлин» еще несовершеннолетние. Значит, Дино Аликандиа? Или Джероламо Дессарт? Грязные свиньи, думала она. Образцовые мужья, истово верующие отцы семейств – и постоянные посетители этих убогих рынков человеческой плоти! Впрочем, как вспоминали обвинители, дядя Тан тоже частенько туда захаживал – официально в качестве «трубочиста», врача, который еженедельно осматривал «пансионерок» на предмет венерических заболеваний. Эту часть истории Ада знала. Вернувшись из Швейцарии, дядя Тан, хоть и был акушером, а не гинекологом или венерологом, сам вызвался исполнять эту работу после смены в больнице. Пусть даже и считал это совершенно бесполезным для общественного здравоохранения, о чем не раз публично заявлял, ведь каждая из несчастных, которых он называл исключительно «рабынями» и «узницами», ежедневно обслуживала от двадцати до сорока мужчин, и всякий раз полученная от очередного клиента зараза могла распространиться от каждой «синьорины» к ее следующему клиенту и так далее, по бесконечной цепочке, уж точно не дожидаясь следующего четверга. Он решил стать «трубочистом» не ради того, чтобы защищать здоровье клиентов (никто из которых и не думал проверяться ни до, ни после посещения борделя), а чтобы предложить этим женщинам толику человеческого тепла и оказать им практическую помощь. Все в семье об этом знали, поскольку дядя частенько разражался гневными монологами, поддерживая, насколько это было возможно, кампанию сенатора Мерлин, хотя зятья не упускали возможности поиздеваться над его «смехотворным призванием», намекая, что причина кроется совсем в другом. Теперь же, в обвинительном заключении, они вспомнили про это стародавнее «призвание», чтобы заявить, что доктор Танкреди Бертран познакомился с юным студентом-медиком Оттавио Креспи в одном из публичных домов Северной Италии и, тронутый его несбыточной любовью, диагностировал работавшей там под вымышленным именем пансионерке Клементине болезнь, которой на самом деле не было. Дядя Тан отвез ее в больницу, где делал вид, что проводит терапию. Потом следы девушки затерялись, но через несколько месяцев Клементина возникла снова, уже совсем в другом месте, с помощью небольшого приданого превратившись в девушку из хорошей семьи, и родители Креспи приняли невестку без тени подозрения. Вскоре юная пара перебралась в Донору, под защиту своего покровителя, где невесту с меньшей вероятностью мог узнать кто-нибудь из ее былых клиентов.