Донора, 10 ноября 1908 года
Сегодня я впервые осталась наедине с Гаддо. Мне нужно научиться называть его по имени, сказал он, как только мы сели в ландо, крыша которого была поднята по случаю дождя. Я смутилась (в отсутствие Тоски мне всегда не хватает уверенности), но и представить себе не могла, что…
Гаддо приказал кучеру отвезти нас в контору нотариуса Олдани – мы знакомы, он частый гость в доме тети Консуэло. Я думала, что мой жених собирается заключить какой-то контракт на покупку леса, но кроме нотариуса и его секретаря в конторе никого не было, а в бумагах стояло мое имя. Я не могла поверить тому, что прочла, но все это оказалось правдой: Гаддо сумел выкупить у нового владельца дом в Ордале, наш родовой дом, из которого, к счастью, и гвоздя ломаного не пропало, не говоря уже о мебели, картинах, белье, кухонной и садовой утвари. Покупка также включала в себя прилегающий к дому сад, конюшни и рощу пробковых дубов по дороге к деревне.
«Я купил дом для вас, – сказал мне Гаддо. – Он будет только вашим: я подумал, что крыша над головой и небольшой собственный доход помогут вам почувствовать себя независимой, даже будучи замужем. Поскольку вы все еще несовершеннолетняя, а я, уж простите меня, опасаюсь, что ваш отец может воспользоваться этим для своей выгоды, договор составлен так, чтобы вы вступили во владение имуществом только в возрасте двадцати одного года или после рождения нашего первого ребенка. Долго ждать не придется, это я вам гарантирую. Но заметьте, это все будет вашим даже в том случае, если до свадьбы со мной, не дай бог, что-то случится. Вы сможете распоряжаться домом самостоятельно, и вам не придется отвечать ни перед кем, даже передо мной. Но пока, прошу, не рассказывайте об этом ни единой живой душе. Пусть это будет наш секрет».
Я задохнулась от благодарности, потому что никак не ожидала от него столь деликатного жеста. У меня же с двенадцати лет не было ничего своего, даже нового платья!
Поэтому, когда, подписав при свидетелях многочисленные бумаги, мы вернулись в ландо и Гаддо, не опустив крышу, хотя дождь перестал, приказал кучеру вести лошадей шагом, у меня не возникло ни сомнений, ни подозрений. А когда он спросил, глядя мне прямо в глаза: «Разве я не заслуживаю поцелуя?» – мне не хватило смелости сопротивляться. Смутившись, но желая отплатить добром за добро, я откинулась на подушки и, сложив губы бантиком, стала ждать, что он коснется их своими. Но этого ему оказалось мало: прижавшись ко мне, он протолкнул язык внутрь моего рта, разжав губы, а его руки между тем начали расстегивать пуговицы моего платья. Поняв, что он делает, я остолбенела, не зная, как реагировать. Кричать, звать на помощь? Но кого? Дать ему пощечину? Ландо медленно двигалось по направлению к дому. Я схватила Гаддо за руки, пытаясь остановить, но только напрасно потратила силы. Даже голос оставил меня. Он расстегнул последнюю пуговку, распахнул сорочку, развязал шнурки, и моя обнаженная грудь выпрыгнула из удерживавшего ее лифа. Гаддо пробежался губами по моей шее, спустился в ложбинку, пощекотав меня усами, на мгновение запнулся, выбирая, куда отправиться дальше, и наконец поймал губами сосок правой груди. Он мягко сжал его, облизнул языком и всосал до самого нёба, заставив мое тело задрожать, словно в лихорадке. Я почувствовала, что умираю от стыда, по щекам потекли слезы, а внизу живота возникло желание помочиться. Кончики обеих грудей (да-да, и второй тоже) затвердели, как будто я замерзла. Вот, значит, какова цена? И это будет происходить между нами каждый день, точнее каждую ночь, в одной из комнат той ужасной виллы?
Я всхлипнула – просто не могла больше сдерживаться. Гаддо сразу же отпрянул, мгновенно привел в порядок мое нижнее белье и рубашку, спокойно застегнул все пуговицы на платье, как если бы это было для него самым привычным делом, хотя петли были несколько туговаты. Я молчала. Наконец он похлопал меня по мокрой от слез щеке, шепнул: «Умница! Так и надо. Ты заслуживаешь подарка» – и вытащил из кармана что-то блестящее. Это был изумрудный браслет моей мамы, который мы уже считали навсегда потерянным. Гаддо аккуратно застегнул его на моем запястье. «Я выкупил у ростовщиков все ваши фамильные драгоценности, – сказал он, легко переходя с «ты» на «вы» и обратно. – И буду возвращать их тебе по одной каждый раз, когда ты будешь вести себя так же хорошо, как сегодня, малышка Ада».
– Малышка Ада? – удивленно протянула Джиневра: в ее памяти прабабушка осталась дряхлой старухой, и она никак не могла представить ту своей ровесницей, тем более в столь скабрезной ситуации.
– Дедуля-то, как я погляжу, был очень даже не промах! – заметила Ада. – Запал на малолетку! А та возьми да и опиши все это в дневнике, который вполне могли прочесть! Знала бы Лауретта!
– Что я тебе говорила, тетечка? Лучше бы им этого не видеть! Но это еще не тот момент, который меня впечатлил, этого куска я не читала. Пойдем дальше или предпочитаешь отложить до завтра? Ты не устала? Может, сначала поспим, а потом продолжим?
– Нет уж, пойдем дальше!
– Да-да, идите дальше, бесстыдницы, я все равно не смогу этому помешать. Я полностью в вашей власти, как тогда, в объятиях этого развратника, которому отец продал меня, словно рабыню. Если в вас осталась хоть толика уважения ко мне, вы сей же час закроете этот дневник и сожжете его в камине. Хочешь знать, зачем я описывала столь унизительные детали, Адита? Чтобы перечитать на следующий день и убедиться, что это был не сон и не грязные фантазии, вроде тех «непотребных мыслей», о которых меня расспрашивал дон Карло в исповедальне лет с тринадцати. Подумать только, до того момента они мне и в голову не приходили!
Донора, 15 ноября 1908 года
Прошло еще несколько дней, и я, как всегда по субботам, поехала с тетей Эльвирой в церковь на еженедельную исповедь. Но когда подошла очередь, у меня не хватило мужества рассказать священнику, что произошло под крышей ландо. О сомнамбуле я тоже не упомянула и все воскресенье чувствовала тяжесть на душе от этого молчания, понимая, что совершила смертный грех.
При родных я не смела даже поднять на Гаддо глаза, но сам он вел себя непринужденно, как будто между нами ничего не произошло. Он теперь каждый день приходит к нам обедать, а после кофе предлагает мне прогуляться и не терпит возражений: «Если у вас болит голова, небольшая прогулка пойдет вам только на пользу».
Но стоит нам остаться одним, он тут же снова переходит на «ты», расстегивает на мне платье и белье и трогает меня там, где не должен, а потом, смочив слюной палец, делает со мной то, что и описать стыдно. Он берет мою руку и кладет туда, куда не следовало бы, а потом слизывает слезы с моих щек и шеи, как собака, если я плачу, и в качестве компенсации каждый раз дарит мне новое украшение. Теперь, помимо браслета, у меня есть два кольца (с рубинами и с сапфирами), гранатовое ожерелье, принадлежавшее еще бабушке Феррелл, аметистовая брошь, изумрудная подвеска и две пары сережек: одни – с бриллиантами-кабошонами, другие – подвески с жемчужинами и кораллами, это из маминого приданого. Я содрогаюсь от мысли о том, что он сделает со мной в первую брачную ночь, когда мы останемся за закрытыми дверями и не будем стеснены во времени.
Донора, 6 декабря 1908 года
Мама вчера отослала Тоску из комнаты и тихо, почти неслышно прошептала мне: «Приготовься к боли. Не переживай, так со всеми невестами случается, тут уж ничего не поделаешь. Будет немного крови, но совсем чуть-чуть, ничего серьезного. Сказать по правде, этой кровью следует гордиться. Закрой глаза, стисни зубы, молись святой Агнессе, деве-мученице, и надейся, что это не продлится долго. Только не устраивай сцен: помни, ты – Феррелл! А со временем привыкнешь».
И к чему, спрашивается, я должна буду привыкнуть?
Донора, 10 декабря 1908 года
Сегодня нас навестила кузина Урсула, которая вышла замуж весной. Тетя Эльвира намеренно оставила нас наедине, но мне было стыдно спрашивать, а Урсула не знала, с чего начать. Наконец она сказала: «Главное – погаси свет. В темноте все гораздо проще. И потом, ты же выходишь за вдовца, а он на собственном опыте знает, как вести себя с невестой-девственницей, пусть расстарается. Ты только не слишком зажимайся, иначе действительно может быть больно».
Я в ужасе.
Из Флоренции прислали чудесную кружевную рубашку для первой брачной ночи. Тоска объяснила мне, что крестьяне наутро вывешивают ее из окна, чтобы продемонстрировать всем желающим кровь. Но мы, гордо сказала мне тетя Эльвира, больше не придерживаемся этого варварского обычая. Достаточно того, что кровь увидит жених, а потом рубашка сразу же отправится в стирку.
Интересно, а как сам он будет одет в первую брачную ночь? В ландо он только расстегивал пару пуговиц, и я ни разу не видела его белья, но вот мое Гаддо изучил очень подробно, повсюду сунув свой нос.
Донора, 16 декабря 1908 года
Мы поженились сегодня днем в соборе Доноры. С утра мама пыталась собраться с силами и подняться с кровати, но голова у нее кружится, а ноги не слушаются. И потом, у нее же нет подходящего платья. Тогда она попросила меня опуститься на колени у постели, дала мне свое благословение и расплакалась. Думаю, она хотела мне что-то сказать, да только смелости не хватило.
