– Ну, видимо, так было не у всех, – пожала плечами Ада. – Хотя я тоже не думала о дедушке Гаддо как о мужчине с такими извращенными эротическими фантазиями. Судя по рассказам дяди Тана, он был человеком простым и суровым. Но если задуматься, одно другому не мешает, и его можно понять. Бедная бабушка Ада! Он обращался с ней так же, как раньше (да, вероятно, и впоследствии) с проститутками. Уверена, он и с первой женой себя так вел. Сестер у него не было, так откуда ему было знать, что привязанность к юной женщине бывает нежной и уважительной, что любовь можно проявлять и другими способами? До сорока лет оставаясь холостяком (хотя, конечно, ни о каком целомудрии речь здесь не шла), он, вероятно, за время своих поездок посетил половину борделей Европы и всему, что знал о сексе, научился там. Да и сам факт регулярных подарков, драгоценностей в виде компенсации говорит о привычке платить за любовь. Бедная бабушка Ада! А ведь она уверяла нас, что очень его любила!
– Только не обвиняй меня во лжи, Адита! Так случилось, что я полюбила его, но гораздо позже, вот увидишь. В глубине души Гаддо тоже любил меня и по-своему уважал. Он ни разу не позволил себе меня ударить.
– Еще не хватало!
– А вот Урсуле приходилось носить платья с длинными рукавами и шарфы, чтобы скрыть синяки. Она как-то сказала мне: «Нужно терпеть, так ведь со всеми случается». Но о своей жизни я ей никогда ничего не рассказывала.
Донора, 7 марта 1909 года
Мама продолжает принимать эти немецкие лекарства (на бутылке написано «Сальварсан»), но улучшения больше нет. Она горит в лихорадке, потеет так, что простыни все время мокрые, у нее выпадают зубы. Доктор теперь не излучает оптимизм: я слышала, как в споре с тетей Эльвирой он обиженно заявил: «Нужно было сразу отвезти ее в клинику французских болезней», – но что означают эти слова, я не знаю.
– Я, кстати, тоже, – заметилаДжиневра. – А ты, тетя Адита?
– Так вот, значит, какой секрет ты хотела сохранить, бабушка: что твоя мать умерла от позорной болезни, сифилиса, или «люэса», как его тогда называли. Отцовский подарочек, как говорила тетя Эльвира.
– Поверить не могу, – пробормотала Джиневра. – Сифилис. Не знала, что от него умирают.
– Такое случалось, пока не изобрели пенициллин. Да и сейчас стоит быть с этим поосторожнее, тебе разве не рассказывали на курсах секспросвета?
– Конечно, рассказывали! Расслабься, тетя Адита, у меня в сумочке всегда есть пачка презервативов.
– Нашли что обсудить, бесстыдницы! В Адите я никогда не сомневалась, но ты, Джиневра, еще совсем ребенок!
– Мне уже девятнадцать, бабушка, на год больше, чем тебе, когда ты вышла замуж. И мне ни капельки не стыдно.
– Хотя должно бы! К сожалению, я никак не могу повлиять на твое поведение. А вот мне было очень стыдно, и, когда в конце апреля мама умерла, мы немедленно закрыли гроб, чтобы родственники не заметили, как она изменилась. Это предложила тетя Эльвира, и отец с ней согласился. Но все знали, какое зло ее убило. Мы похоронили маму в Ордале, в фамильном склепе семейства Феррелл. Гаддо был великолепен: он скорбел по ней вместе со мной и Тоской, утешал меня и с уверенным видом стоял рядом, пока я принимала соболезнования, не обращая внимания на досужие пересуды. Оплатил все расходы на похороны и заказал для меня портнихе целый шкаф очень элегантных черных платьев – словно знал, что мне надолго придется облачиться в траур. Наша удача закончилась.
Донора, 2 мая 1909 года
Мы едва успели вернуться с похорон, как пришла телеграмма из Флоренции, от свояченицы Гаддо, Малинверни: «Произошло несчастье. Близнецы серьезно пострадали. Приезжай». Гаддо совершенно обезумел от горя, даже мои объятия не могли его утешить. С первым же паромом мой муж отбыл в Ливорно. Не смея и думать, что он найдет по прибытии, я заказала двенадцать месс за здравие еще незнакомых мне пасынка и падчерицы.
Через четыре дня я получила письмо. Мне не хватает мужества полностью его переписать. Вот вкратце то, что говорится о несчастном случае: дети Гаддо в сопровождении гувернантки решили прогуляться по набережной, когда к берегу подплыла яхта их друзей, которые пригласили близнецов выпить чаю и послушать музыку. Те поднялись на борт и приняли участие в пирушке. Но в это время по реке спускался плот, груженный песком. Он потерял управление и врезался в яхту, та сразу же перевернулась, и плывшие на ней оказались в воде. С других лодок и с берега в воду полетели спасательные круги, и всех выживших вытащили на сушу. Но обоих Бертранов среди них не было – видимо, оказавшись под плотом, они ударились головой и утонули, исчезли без следа.
Промокшая насквозь гувернантка и матросы с речных судов искали детей всю ночь. Нашли их только перед рассветом, в крошечной заводи, поросшей тростником, – без сознания, с разбитыми головами – и отнесли в ближайшую хижину. Матросы побежали за помощью, а гувернантка осталась с близнецами и попыталась вернуть их к жизни. По ее словам, мальчик вскоре открыл глаза, но его сестра оставалась недвижима. Она так и не пришла в сознание, и, когда утром обоих принесли домой, Клоринда уже умерла. Тетка Малинверни сжалилась над Гаддо, ей не хотелось наносить ему столь тяжелый удар, отнимая всякую надежду, поэтому в телеграмме она написала «серьезно пострадали». Но к приезду отца дочь, его любимица, уже лежала в гробу.
Гаддо совершенно раздавлен. Он не может себе простить, что не позволил детям приехать в Донору раньше. «С нами они были бы в безопасности, – пишет он, – и никогда не поднялись бы на борт той проклятой яхты. Это моя вина, это я убил собственную дочь».
Мне нужно найти способ убедить его, что никто не властен над судьбой, и напомнить, что вскоре у нас появится другой ребенок, который, возможно, сможет заменить потерянного.
Мальчику уже лучше, пишет Гаддо. Он пока не может говорить, так как эмоции еще слишком сильны, и не узнает отца. Гаддо тоже с трудом узнал сына: они не виделись почти год, пишет он, и тот очень повзрослел. К тому же лицо сильно опухло от ран, голова забинтована, а глаза полуприкрыты. Гаддо с восхищением пишет, что гувернантка по собственной инициативе, не доверяя семейному врачу, с самого начала вызвала к мальчику всемирно известного немецкого доктора (чудовищно дорогого, конечно), находившегося в то время во Флоренции. Тот сказал, что Танкреди пока нельзя перевозить, хотя опасности для жизни нет. Мальчик приедет в Донору вместе с гувернанткой, как только поправится. Сам Гаддо возвращается завтра, после похорон. Я собираюсь встретить его в порту.
Донора, 15 мая 1909 года
Гаддо вернулся и снова приступил к работе. Вне дома он выглядит так же, как всегда. Впрочем, со мной он тоже ведет себя по-прежнему, что ночью, что днем, но мрачен и больше не смеется над моим страхом и отвращением. Я изменилась, я пытаюсь заставить себя собраться с силами и перестать сопротивляться. Мне хотелось бы утешить его, пусть даже ценой принятия того, что… нет, хватит! Не хочу больше жаловаться на мужа.
Я предложила: если родится дочь, давай назовем ее Клориндой. Он даже в лице переменился: «Ни за что! Только не это несчастливое, проклятое имя! Да и Танкреди не сможет этого принять».
Помню, я где-то услышала, что, когда один из близнецов умирает, это накладывает отпечаток и на другого, словно они были единым существом, отныне разрезанным пополам. Впрочем, возможно, что это справедливо, только когда речь идет о двух мальчиках или двух девочках. А мне не терпится наконец-то увидеть пасынка.
Гувернантка пишет Гаддо каждые три дня, сообщая ему новости о здоровье сына. Танкреди снова заговорил, на несколько часов встал с кровати, начал выходить в сад, но пока не хочет никого видеть, кроме того немецкого врача, и тетю не навещает, а когда та сама приходит к нему, даже рта не открывает. Голова у него еще перевязана, но синяки и ссадины на лице постепенно проходят.
Гаддо буквально сгорает от нетерпения, никак не может дождаться, пока эти двое отправятся в путь. Я сказала ему: «Когда твой сын освоится здесь, мы отправим гувернантку назад. Я заменю ему мать, а в прислуге у нас недостатка нет».
«Мы не станем разлучать его с Армеллиной, – ответил муж. – Он потерял сестру, не хочешь же ты, чтобы он лишился единственной оставшейся в живых женщины, к которой был привязан?»
Армеллина! Какое странное, старомодное имя! Должно быть, старуха с бородавкой на подбородке. Ладно, отошлю ее на кухню, пусть помогает кухарке.
Прошло три месяца. Мой живот растет. Растут и долги отца, но Гаддо платит без единого звука.
Донора, 7 июня 1909 года
Свояченица Малинверни пишет, что мальчик полностью выздоровел. Врач сказал, он готов к переезду, и выставил гувернантке чудовищный счет, который та немедленно оплатила, сообщив об этом хозяину, только когда дело уже было сделано. Не понимаю, почему мой муж дает ей такую свободу. Я заказала благодарственную мессу, а Гаддо подарил мне жемчужное ожерелье, не попросив ничего взамен. Он послал во Флоренцию денег на переезд и на новую одежду, обувь и белье для мальчика, а гувернантке приказал раздать старое бедным: в дорожном сундуке Танкреди не должно быть ни единой булавки, которая напоминала бы ему о прошлом.
