Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 31)

– Какое же чудо! Слышала, из этих благословенных вод родилась когда-то Венера, или Афродита, как ты ее называешь.

– Из пены морской… – мечтательно прошептала Ада.

– Точнее, из капли спермы своего великого отца, Зевса, – язвительно поправила ее Дария. – Должно быть, этот мерзавец дрочил даже на безлюдное море!

– Кто бы говорил! Зевс, вне всякого сомнения, был грязным мерзавцем, но в смысле подрочить ты давно его переплюнула.

Обе расхохотались, потом замолчали. Тихий вечер дарил умиротворение.

Обсохнув и одевшись, они сели в машину и отправились искать ресторан. Поиски увенчались успехом: Ада и Дария с аппетитом умяли вкуснейший цацики из йогурта и свежих огурцов, долму, мусаку, сувлаки из баранины на деревянных шампурах и сочащиеся медом турецкие сладости – свой первый настоящий ужин на греческой земле, запитый бутылкой ароматной рецины[68].

Дария отошла к барной стойке, чтобы расплатиться по счету, и заодно выбрала пару относительно небанальных открыток: одну для Микеле, другую для Джулиано. Склонив головы над скатертью в красную клетку, подруги писали примерно одно и то же: что путешествие проходит хорошо, что они добрались до Эпидавра и что остановились по такому-то адресу.

– «Целую, до встречи. Дария».

– И от меня тоже!

– «Ада тебя обнимает». А ты напиши: «Чао-чао, адвокатик, не заработайся там. Дария».

Предоставив адрес, по которому ее в крайнем случае можно найти, Дария, уезжая в длительное путешествие, не имела привычки в дальнейшем давать о себе знать до самого возвращения. Ада же иногда чувствовала желание позвонить Джулиано, как сделала это из Кембриджа, но вовсе не считала это своим обязательством. И уж тем более не сейчас, после столь прохладного расставания в Доноре.

Попросив официанта отправить открытки, они сели в машину, вернулись домой и, вымотавшись за день, сразу же уснули глубоким сном.

8

Ада проснулась внезапно, словно ее кто-то окликнул. За окном еще было темно. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она, и снова почувствовать знакомый кисловатый привкус во рту, означавший, что нужно скорее бежать во двор, к туалету. Ванной здесь не было, а душ представлял собой резиновую трубку с краном, торчащую из увитой виноградом стены.

Она побежала босиком и, заскочив в деревянную кабинку, опорожнила желудок, разом избавившись от цацики, мусаки, долмы, сувлаки и лукума – в общем, от всего, что съела накануне на ужин. Как можно было после столь утомительного дня так легкомысленно набивать живот всей этой жирной, тяжелой пищей, особенно если он уже болел с утра? Еще и вина выпить! Когда они с Лауреттой, тогда совсем малышки, объедались чем-нибудь до рвоты, дядя Танкреди назначал им не лекарства, а три дня строгого поста: только чай, тосты и куриный бульон с вермишелью-звездочками. И сколько бы они ни просили чего-то более разнообразного или, по крайней мере, вкусного, хотя бы немного фруктов, дядя был неумолим.

«Аккуратнее нужно с едой», – подумала Ада, споласкивая лицо под краном. И пообещала себе, что пару дней, пока окончательно не избавится от последствий этого глупого отравления водой «священного источника», постарается последить за собой. Тем более что это неприятно и даже неловко, когда тебя мутит в компании организаторов фестиваля.

Сон больше не шел, но и крепко спавшую Дарию будить не хотелось, поэтому Ада оставила ей записку: «Прогуляюсь в районе театра. Машину не беру, пройдусь пешком. Присоединяйся, если хочешь, или встретимся здесь ближе к обеду».

Выходя из дома, она бросила взгляд в сторону пляжа: хотелось окунуться, но вода была темной и, должно быть, еще холодной.

Сразу взяв довольно высокий темп, она меньше чем за час дошла до археологического парка. Дорога была пустынной. Утренняя заря уже начала окрашивать небо розовым, но солнце пока не поднялось. Интересно, сколько осталось до того момента, когда можно будет позвонить дяде Тану, не рискуя его разбудить? Ада потихоньку начала уставать. Слишком мало спала, решила она.

Вокруг огромного амфитеатра занималась утренняя суета. Касса еще не открылась, но рабочие уже разворачивали ограждение и разгружали инструменты. Они приветственно помахали ей, она помахала в ответ и решила пройти дальше, к святилищу Асклепия.

Тем временем взошло солнце, воздух начал прогреваться. Перед входом в святилище какой-то паренек выгружал из раздолбанного трехколесного мотороллера под тростниковый навес банки и бутылки с напитками. Увидев подошедшую Аду, он просиял:

– Tourist? English? I speak English very well[69].

– No English, no tourist[70]. Итальянка, – ответила она, раздумывая, чего лучше выпить, кока-колы или лимонада.

– А, итальянка! Una faccia, una razza, – радостно воскликнул паренек. – Я знать по-итальянски, как говорить приветствие. Доброе утро!

– И тебе доброе утро, – улыбнулась Ада.

– Ты давай мне propina, а я рассказывай история про этот храм.

– Propina – это по-испански, у нас говорят «на чай».

– Да-да, я знать итальянский. Так какого на хрен ты хотеть пить?

Парнишка произнес это так любезно, что у Ады просто не хватило смелости его поправить. Наверное, тот, у кого он учился, уверял, что это вежливое обращение.

– Есть у тебя минеральная вода без газа? – спросила она, решив остановиться на наименее опасном напитке.

– Вот, держи вода, бесплатный, если ты слушать историю храма и дать мне propina. Ой, sorry[71], если ты дать мне на чай.

Ада прекрасно знала историю храма, и знала, надо сказать, уже почти целую вечность – точнее, с того момента, как дядя впервые дал ей почитать книги по греческой археологии. Ей было известно, что в античную эпоху святилище Асклепия, или Эскулапа, в Эпидавре было своего рода священной больницей, куда немощные со всей Эллады стекались просить бога исцелить их болезни и где бог врачевал их, насылая вещие сны или при помощи своих змей, заползавших в немые рты и глухие уши, чтобы высосать недуг и вдохнуть здоровье.

Когда она говорила с психоаналитиком после первой поездки в Грецию, доктор, смеясь, заметил: «Хорошо еще, что от этого храма остались только руины, иначе при таком лечении мы совсем лишились бы клиентов».

Но продавец напитков так хотел ей услужить (и так жаждал чаевых), что Ада просто не могла разочаровать его, объяснив, что уже читала Геродота, Павсания и всех прочих историков. Она уселась на камень, глотнула воды из пластиковой бутылки и стала, изображая живейший интерес, слушать его путаную историю (еще менее понятную из-за ломаного итальянского, на который он все время упрямо переходил). Потом сунула ему в руку горсть монет, получив в ответ улыбку и благодарное похлопывание по плечу. Ее, в отличие от Дарии, совершенно не беспокоил физический контакт, даже куда более серьезный. Как-то раз, когда надоедливый гид, немытый и беззубый старик-крестьянин, с которым они спускались в какой-то священный колодец, воспользовавшись темнотой, от души ущипнул ее за задницу, удовлетворенно воскликнув «Bella Italia!»[72], подруги даже поссорились. Дария считала, что Ада должна была дать ему пощечину, а потом пойти и подать жалобу. (Кому? Они были посреди залитых солнцем зарослей артишоков, вокруг на многие километры ни единой души. Причем именно Дария настояла на том, чтобы отъехать подальше от обитаемых мест и осмотреть колодец, которому ее путеводитель поставил целых пять звезд.) Ада снисходительно рассмеялась:

– Слушай, он, наверное, считает, что проявил необычайную смелость, что он такой весь из себя крутой соблазнитель и получил огромное удовольствие. Но я-то осталась такой же, какой была. Что плохого он мне сделал? Может, что-то у меня отнял?

– Это вопрос принципа. Он проявил к тебе неуважение. Что ты за феминистка, если терпишь такое?

В подобных ссорах была вся суть их дружбы. «Интересно, проснулась ли Дария», – думала Ада, подходя к воротам. Сама она снова клевала носом, веки налились тяжестью. Чего бы она только не отдала сейчас за возможность забраться в свою постель в темной прохладной комнате! Может, уговаривала она себя, среди руин святилища, за каким-нибудь кустиком, найдется укромный уголок, где можно хоть на пять минут закрыть глаза и отдохнуть?

9

Святилище еще не открылось для посетителей, но, обойдя по кругу ограду из металлической сетки, Ада без труда нашла дырку и пролезла внутрь. Руины белокаменных зданий терялись в низких зарослях, откуда поднимались характерные ароматы средиземноморского маквиса[73], среди которых ярко выделялись сладковато-терпкий запах бессмертника и чуть более кислый – мелиссы. Цикады на сосновых пнях трещали все громче по мере того, как становилось теплее. Ада сделала глубокий вдох, стараясь захватить как можно больше воздуха, и с силой выдохнула, почувствовав легкое головокружение. Она огляделась, увидела, что заросли кустарника в глубине археологического парка, вдали от ворот, выше и плотнее остальных, и, убедившись, что вокруг нет ни души, направилась к ним. К ее радости, это оказался можжевельник, который и здесь, как на пляжах вокруг Доноры, слегка приподнимал ветви от земли, образуя тенистое гнездышко. Ада встала на четвереньки и поползла по песку, пока не пролезла в самый центр зарослей, скрытый от посторонних взглядов. Она завернула сумку в джинсовую рубашку, сделав подушку, прижалась к ней щекой, расслабилась, почувствовав, как тело растекается по земле, и закрыла глаза. Треск цикад, доносившийся будто бы из-под земли, окутал ее, словно одеялом, и Ада уснула.