Бьянка Мараис – Пой, даже если не знаешь слов (страница 24)

– Ш-ш-ш, – снова прошипели сзади.

Виктор развернулся к женщине:

– Хоронят ее родителей, так что пусть говорит сколько хочет! Только попробуйте еще раз шикнуть. Будете шипеть из места, куда солнечный свет не достает. Ясно вам?

Священник уже громко вещал, делая между фразами долгие мучительные паузы:

– Ной пробудился от пьяного беспамятства, узнал, что сотворил с ним младший сын, и сказал он тогда: “Будь проклят Ханаан! Да будет он последним из рабов своих братьев!” Так проклял Бог Ханаана, сына Хама, и благословил он Иафета. Библия ясно говорит нам, почему мы, белые, – благословенные потомки Иафета, а черные – проклятые потомки Хама. Они “низшие из рабов”. Поэтому убийство двух благословенных детей Божьих, Кита и Джолин, совершенное руками рабов, особенно гнусно в глазах Господа.

Я не могла уловить никакого смысла в словах священника, но большинство вовсю согласно кивали головами. Я же знала только одно: нельзя, чтобы Эдит отвлеклась.

– Ты их видела? – почти выкрикнула я.

Вопрос мой прокатился по церкви, и от неожиданности священник уронил Библию. В ужасе он уставился на меня, и собравшиеся точно по команде тоже вперились в меня взглядами.

Рука Эдит взметнулась к лицу, будто хотела поймать падающую шляпку, я увидела, что глаза тетки закрыты.

– Нет, Робин, я их не видела.

Я подумала, не перейти ли снова на шепот, но в церкви стояла такая тишина, что я слышала, как бьется мое сердце, кровь стучала в ушах, со всех сторон несся скрип лавок, на которых елозили прихожане, желавшие получше разглядеть, что происходит.

– Тогда почему ты так уверена? В той передаче все тоже были уверены, а потом тот человек проснулся и…

Эдит вздохнула:

– Робс, чего ты от меня хочешь?

– Нам надо убедиться, – сказала Кэт. – Скажи ей!

Я набрала в грудь воздуху и объявила одновременно Кэт и себе:

– Мы должны открыть гробы и посмотреть.

В церкви как будто все разом глубоко вдохнули. Неизвестно чьи голоса забормотали что-то, но тут же умолкли.

– Если мы откроем гробы, я загляну в них и скажу тебе, что мама и папа умерли, ты разрешишь нам продолжить службу?

Я обдумала предложение. Не соврет ли мне Эдит? Конечно, ей хочется, чтобы похороны шли своим чередом, но не позволит же она похоронить свою сестру заживо, лишь бы утихомирить меня. Я сомневалась, что это соображение распространяется и на моего отца, принимая во внимание отношение Эдит к нему, но ведь будь он жив, то уж так бы разорался, что я наверняка бы его услышала.

– Что думаешь? – спросила Кэт.

– Думаю, мы можем ей верить.

– Тогда ладно. Давай.

Я снова повернулась к Эдит и торжественно кивнула.

– Обещаешь, что после этого позволишь нам похоронить их? – повторила вопрос Эдит.

– Обещаю.

Эдит медленно поднялась и повернулась лицом к пастве. Она откашлялась и громко, отчетливо произнесла:

– Мне страшно неловко доставлять лишние хлопоты, но, боюсь, нам придется открыть гробы. Буквально на минуту, а потом мы сможем продолжить.

После церемонии, когда роившиеся на ступенях прихожане начали постепенно расходиться, подойдя напоследок с изъявлениями соболезнования, Эдит отвела меня в сторонку.

– Виктор отвезет тебя домой.

– Почему Виктор?

– Я вспомнила, что мне надо еще кое-куда забежать.

– Я с тобой.

– Нет, заяц, не сейчас. Это дело я должна сделать одна, ладно? Я постараюсь недолго.

Виктор протянул мне руку. Ладонь у него была мягче, чем у папы, совсем без мозолей; я позволила ему отвести меня к зеленому “ягуару”. Когда я обернулась, гробы грузили в задний отсек странной на вид черной машины; полированное дерево поблескивало в солнечном свете.

– Куда их увозят?

– Гм… ну… – Виктор искал слова, которые не расстроили бы меня, и я по его лицу видела, что его раздирают противоречивые чувств. – Их везут на кладбище, Робин. – Он произнес это через силу, но так мягко, что у меня трепыхнулось сердце.

– Их закопают в землю, – проговорила Кэт дрожащим голосом.

Я решилась бросить на нее взгляд в зеркало заднего вида. Кэт кусала кулак, давя всхлипы. Мне не понравилась ее бледность, то, как выделяются на лице глаза в красных полукружьях.

– Как ты, Робин? – спросил Виктор, снова беря меня за руку. – Эди велела не говорить тебе правду, но по мне, от лжи будет только хуже. Верно?

Я кивнула.

– Их положат в землю, – сказала Кэт.

– Знаю, – прошептала я, – но мы обещали Эдит, помнишь?

– Да, но…

– Не думай об этом, – прошептала я. – Просто не думай об этом.

К тому времени я уже решила, что лучший способ справиться – не зацикливаться, как учила мама; по моим тогдашним представлениям, мы могли или удержаться на плаву, или утонуть. Позже, когда я выросла и прочитала учебники по психологии, я с удивлением обнаружила, что целый раздел этой науки посвящен моим тогдашним переживаниям. Мое горе не было непостижимой черной дырой, как мне казалось.

Специалисты уже сформулировали пять стадий горя: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие, но меня тогда затягивало в водоворот бурлящей скорби, и мое девятилетнее “я” понятия не имело о механизмах адаптации или о проживании боли, которые помогли бы мне вылезти на другой берег, научили бы снова дышать.

Я понимала только одно: если поглядывать на потерю краешком глаза, если удерживать ее на периферии, не глядеть ей в лицо, если ходить кругами, вместо того чтобы собраться с силами и двинуться прямо на нее, то я сумею удержать Кэт от слез. И я делала все ради этой цели, не забывала о ней ни на миг. Если я справлюсь с опустошением Кэт, то справлюсь и со своим.

Когда мы отъезжали от церкви, мимо нас скользнуло лицо Эдит. Она ехала в своем “жуке”, в колонне машин, направляющихся в противоположную сторону. Эдит сняла шляпку-таблетку, с губ свисала незажженная сигарета. Слезы текли по ее лицу. Я прижала руку к стеклу – желая коснуться ее, страстно желая вытереть ей слезы, – но Эдит уехала.

По дороге домой Виктор завернул за мороженым в “Милки-лейн” в Хиллброу. Я проталкивала в себя шоколадный пломбир, улыбаясь дурацким шуткам Виктора. Виктор, как и Эдит, явно был непривычен к детям и изо всех сил старался развеселить меня. В ответ я любезно притворялась, что старания его успешны.

Когда мы вернулись домой, Кэт исчезла, как всегда исчезала, когда мне хотелось быть центром внимания. Мне нравилось думать, что у нее есть собственная тайная жизнь, волшебная, куда мне доступа нет, и я старалась не чувствовать себя виноватой, когда она вдруг переставала существовать. Не я прогоняла ее – она сама чувствовала, когда она нужна, а когда нет.

– Ну, во что хочешь поиграть? – спросил Виктор, когда я притащила в гостиную все свои игры. – Домино, “Змеи и лестницы”, шашки, “Старая дева”?

– “Змеи и лестницы”?

– Отличный выбор! И – строго между нами – ты, может быть, захочешь избавиться от “Старой девы”. Мне кажется, Эдит сочтет оскорбительным для своих феминистских взглядов держать ее в доме.

Мы сыграли одну партию, потом вторую; часы все тикали, и наконец предвечернее солнце тихо ушло, погрузив нас в полумрак. Я учила Виктора играть в “подбери карту”, когда Эдит вернулась. Выглядела она ужасно – тушь потекла, губная помада стерлась, – но она больше не плакала. Элвис спикировал со своего насеста на верхней полке и запорхал вокруг нее, пронзительно выкрикивая приветствия.

Ужин прошел вяло, мы ковыряли киш, приготовленный Виктором. Взрослые общались при помощи взглядов, поднятых бровей и пожатия плеч, и я знала, что как только я уйду спать, они наконец заговорят. Я попросила разрешения выйти из-за стола, сказав, что устала.

Когда Эдит через полчаса зашла проведать меня – оранжевый огонек сигареты словно путеводная звезда в темноте, – я притворилась, что сплю, дышала ровно и пыталась придать лицу умиротворенность. После ее ухода я выждала несколько минут, а потом осторожно откинула одеяло, тихо вылезла из кровати и на цыпочках подкралась к двери; Кэт следовала за мной по пятам. Мы сели в темноте, притаившись между дверью и прикроватным столиком Эдит, чтобы нас не было видно, если кто-нибудь из взрослых пойдет в ванную.

Голоса Эдит и Виктора звучали приглушенно, и мне приходилось напрягать слух, чтобы уловить, о чем они говорят. Какое-то время они обменивались банальностями, потом замолчали. Тишину прервало звяканье стекла и щелканье зажигалки Эдит. Когда я уже подумала, что они оба заснули, Виктор заговорил:

– Ну рассказывай. Как все прошло?

Эдит рассмеялась – безрадостный звук, продребезжавший в тишине квартиры.

– Господи, это было ужасно. Ужасно! Никогда не думала, что увижу, как мою младшую сестренку опускают в землю, понимаешь? Я всегда думала, что сама умру молодой. Слава богу, наши родители до этого не дожили. – Эдит вздохнула. – Слава богу, что ты был там и забрал Робин, иначе я не смогла бы поехать на кладбище. Зря я взяла ее на службу, да?

– Нет, Эди, нет. Нет, если Робин сама туда хотела.

– Я даже не спросила ее, чего она хочет! – выкрикнула Эдит. – Просто ненавижу, когда мной помыкают, ненавижу, когда мне говорят, что делать, особенно такие, как эта тупая сука-африканерша со своими соболезнованиями. Некоторые из них просто из кожи вон лезли, чтобы превратить жизнь Джолин в ад, и мне хотелось немножко пнуть их в ответ, так что я просто сказала, что Робин придет, – и она пришла. Господи, да я нахрен испортила ей все, да?