Бут Таркингтон – Суета и смятение (страница 47)

— Даже так?

— Да, но жаль, что я не знал, как всё это ранит вас.

Шеридана озадачила интонация Биббза.

— Почему тебе жаль? — с любопытством спросил он.

— Потому что сегодня днем у нас был строительный инспектор, — ответил Биббз, — и с моего ведома подписал акт о негодности обоих зданий.

— Что?

— Раньше он боялся сделать это, но теперь я сам его вызвал… Он опасался, что вы добьетесь его увольнения. Но он не мог дать положительного заключения: склады придется снести.

Шеридан долго и пристально смотрел на сына из-под нахмуренных бровей.

Наконец он спросил:

— Сколько времени они дали тебе на то, чтобы убедить меня?

— Срок заканчивается завтра в два.

— Хорошо, — по-прежнему натянуто произнес отец. — Ты меня убедил.

Биббз вскочил на ноги.

— Я знал, вы поймете. Сейчас я позвоню агенту Кривича. Он дал нам времени до завтра, но я обещал, что решу вопрос сегодня.

Шеридан проводил его взглядом до двери, а затем, ничуть не изменившись в лице, издал звук, напугавший его жену. Давненько она не слышала, как он усмехается, а сейчас, пусть мрачно и сухо, он явственно усмехнулся.

Она просветлела.

— Начал он не так уж и плохо, да, папочка?

— Начал? Господи! Да он намял мне бока! Конечно, ОН знал, что мне нужно, потому и вызвал инспектора: подготовил все позиции заранее. Ты его слыхала? «О какой ПАМЯТИ может идти речь». А как он произнес «нам»: «дал НАМ времени да завтра», «сколько товара у НАС скопилось»!

Но миссис Шеридан всегда ухитрялась добавить ложку дегтя:

— Мне не нравится, как он выглядит, папочка.

— Ох, опять ты за свое! Как только птенец прочь из гнезда, у тебя паника!

— Нет. Он изменился. Будто окаменел, и…

— Полагаю, он обрел немного здравого смысла, — сказал Шеридан. — Насколько я понимаю, если ты присмотришься хоть к кому из деловых людей, обнаружишь в них то же самое.

— Ну, и цвет лица у него стал гораздо хуже. Он только-только начал набирать вес, а тут…

Шеридан вновь сухо усмехнулся, обошел стол и легонько похлопал жену левой рукой по плечу: правая всё еще была густо забинтована, хотя перевязь он больше не носил.

— У тебя, мамочка, всегда одно и то же. Ну поворчи ты по какому-нибудь другому поводу, раз уж успокоиться не можешь!

— Нет. Он плохо выглядит. Не так ужасно, как когда-то, в начале болезни, но он всё равно потерял вес.

— Да, возможно, кое-что потерял, — согласился Шеридан. — По-моему, он подрастерял немало дури, а с ней и проклятую уверенность, что сможет писать стишки и…

— Нет, — настаивала жена. — Я вижу, как он изможден. А вчера, пока сидел с нами, всё в окошко глядел. И книжку не раскрывал.

— А почему бы ему не посмотреть в окно?

— Он глядел куда-то вдаль. И ни словечка за весь вечер не прочел.

— Слушай! — сказал Шеридан. — Да Биббз всю жизнь мог в облаках провитать, но то, что он услышал от Сибил, изменило его коренным образом. Ее слова вывели его из транса. Его жизнь с грохотом взорвалась: он прекратил ходить к соседям, перестал сочинять стихи — но что-то мне подсказывает, он получил нечто значительное взамен. Думаю, многим юношам подобные страдания пошли бы впрок; чтобы сейчас идти в ногу со временем, надо уметь КОЕ ОТ ЧЕГО отказаться, а я считаю, мамочка, что у Биббза впереди большое будущее. Так-то, зуб даю, не пройдет и года, как он НАВСЕГДА забудет о стихах! Ну не смешно ли? Он мечтал остаться в цеху, чтобы «размышлять»! А под «размышлениями» понимал бесполезные глупости. Но теперь ему придется крепко подумать о многом другом. Да, господа, проснуться ему было тяжко, но без этого никак. — Он опять похлопал жену по плечу, а затем совершенно неожиданно разразился самодовольным смехом.

— Честное слово, мамочка, он пашет как вол!

Глава 31

Вот так Биббз уселся на ступени храма вместе с торговцами и менялами. Но никто не явился, дабы изгнать его оттуда, ибо был то храм Величины и Роста, где все верующие истово поклоняются движению денег. Каждый жрец в нем будто «окаменел», как выразилась мать Биббза, заметив у сына перемены во взгляде и улыбке; на самом деле ей было не дано понять, что все, кто священнодействует в этой кумирне, пребывают всегда настороже; Биббзу пришлось слишком резко окунуться в особенности служения, поэтому изменения оказались разительными.

Биббз сумел почти позабыть о «бесполезных» размышлениях, не оставив себе на них времени. Он беспрестанно трудился и возвращался домой по вечерам, продолжая думать о работе, да и говорил он теперь исключительно о ней. Но он ее не воспевал. Он часто бывал в городе, где людям на улицах петь воспрещается. Они могут издавать любые — самые чудовищные — шумы, сотрясая здания вокруг; они громыхают громче грома, оглушают глухих и убивают больных одним лишь гомоном; они могут идти или ехать, оглашая округу ревом, воплями или скрежетом, когда им заблагорассудится, но только если эти звуки по делу; а вот уличным музыкантам здесь не место — уж слишком эти чудаки всем мешают. Если бы кто для собственного удовольствия запел на улице, как какой-нибудь сумасшедший неаполитанец, его бы сразу схватили и посадили под замок: Свобода вовсе не означает, что дозволено делать всё, что взбредет в голову. По улицам и в здравом рассудке ходить опасно, до песен ли тут! К тому же Союз автомобилистов без устали предупреждал, что жизнь пешехода — забота самого пешехода, а потому, если есть желание избежать несчастья, необходимо следовать правилам. Однако Биббзу Шеридану и без того не хотелось петь на улице, впрочем, как и где-то еще. Он приступил к работе, и это начало было преисполнено горечи, убившей в его душе все песни.

Он познакомился со своими деятельными согражданами. Некоторые из них, как правило, потомки первопоселенцев, показались Биббзу сердечными малыми, динозаврами ушедшей эпохи добрососедства; также ему встречались — особенно среди оптовых торговцев и фабрикантов — люди «кристальной честности»; иногда попадались те, кто заслужил уважение жертвами ради доброго имени; многие отличались щедростью и более благородного характера. Там и тут он сталкивался с книжниками, посвящавшими любую редко выпадающую свободную минуту чтению; были и музыканты — из немецких семей. Но все они вместе с остальными поклонялись Величине и Росту, каждый работал ради себя и благ, которые он извлечет из трудов. Объединенные общей верой, они воздавали осанну своему божеству.

Почти все без разбора почитали служение высшей жизненной ценностью, за исключением важных, но кратковременных эпизодов, связанных с тяжелыми болезнями супруги или ребенка. Для «расслабления» некоторые служители прибегали к гольфу; кое-кто рыбачил; были и те, что посещали «представления» — смесь из ребяческого и негроидного юмора, чулок и оглушительной музыки; кто-то временами уходил в загул, кто-то путешествовал, кто-то играл в карты, а иные не делали ничего. Верховные жрецы бдительно следили, чтобы «расслабление» не влияло на службу. Стоило человеку отвлечься на что-то помимо трудов, как он тут же оказывался под наблюдением; его кредит доверия снижался, что было подобно смерти. Рвение старых служителей не уступало рвению молодых; миллион стремился расти не меньше, чем тысяча; все гнули спины, что в семьдесят, что в семнадцать. Каждый боролся за выживание, и больше всех старались старые жрецы — самые осторожные, самые ловкие, самые опасные. Биббз быстро научился остерегаться их: держи ухо востро и опасайся паучьих тенёт!

Вокруг самого храма толпились мошенники, и воры, и жулики, и живоглоты, негодяи хитрые и негодяи наглые, но Биббз, однажды столкнувшись с ними, перестал их остерегаться, увидев их слабину, к тому же у него имелся неплохой проводник. Иногда, как он узнал, эти типы бывали полезны; многие из них выступали посредниками там, где бизнес соприкасался с политикой. Биббз также усвоил, что пивоварни, транспортные компании, банки и иные предприятия сражаются друг с другом за политический контроль над городом. Он обнаружил, что пресса растеряла былое влияние на общество; люди знающие смотрели на нее с ехидной ухмылкой, не сомневаясь, что журналисты, как адвокаты, либо охотно продаются, либо являются глашатаями личных амбиций собственников газет. Власть над городом принадлежала не им, а тем, кто легко наделял толпы чернокожих деньгами на выпивку и не скупился на другие дары. Прибыль распределялась по возможности честно среди многих, если только они оказывались полезны победившей стороне. Отдельные деятели и организации получали многочисленные награды, но ожидалось, что они еще не раз проявят себя во славу города, и, конечно, некоторые из них честно и преданно работали во имя общественных благ.

Биббз никогда доселе не интересовался ничем подобным. И эти простые истины, столь привычные всякому, поначалу огорошили его, и вдруг, на миг позабыв, что с литературой покончено, он представил, какой памфлет мог бы выйти из-под его пера, если бы он знал обо всем раньше и собрался лишь описать происходящее! Однако больше всего его поражал ярый и искренний патриотизм. Он слышал лозунги отовсюду, они просачивались изо всех щелей; школьник-первоклашка усваивал их мгновенно, даже если его родители только-только прибыли из Венгрии и по-английски он мог пробормотать пару-тройку слов. На каждом углу люди кричали о власти, размере, богатстве и росте города. Они твердили, что здесь живет лучший, отборнейший, сильнейший, Величайший народ на земле. Для них не существовало авторитетов — да они и не были им нужны: народ славил сам себя. А если бы кто-то посмел поставить под сомнение его величие или намекнул, что есть что-то, в чем горожане не превосходят других или даже уступают им, то никто не стал бы тратить время, проверяя правоту критика: они бы накинулись на него, и затравили, и прокляли, потому что обладали чувствительной натурой. Итак, Биббз, изучив их повадки и приспособившись к ним, принялся внимать гласу народному и служить Величию и Величине заодно со всеми. Ибо глас народа — глас Божий.