Бут Таркингтон – Элис Адамс (страница 2)
– Вёрджил, ты же не вернешься в ту яму?
– Ну и словечко ты выбрала! – произнес он. – Назвать контору ямой!
– Вёрджил, если не хочешь поступиться ради меня, так подумай о детях. И не говори, что не исполнишь того, о чем мы все тебя умоляем, ты сам в глубине души хочешь этого. А если на тебя снова найдет твоя обычная блажь и, вопреки рассудку, ты поступишь по-своему, пусть лучше я об этом не узнаю, еще раз мне такое не перенести!
Адамс свирепо посмотрел на жену.
– Хорошо же ты поддерживаешь больного! – бросил он, но она больше не умоляла: теперь, вместо всяких слов, миссис Адамс показала мужу, как ее глаза наполняются слезами, после чего встряхнула головой и удалилась.
Адамс остался один, дыхание сбилось, грудь вздымалась в такт рвущемуся из него гневу.
– Чудненько! – зло прохрипел он. – Это же надо такое больному сказать! Вот ведь!
Помолчав, он вдруг начал издавать тихие звуки, похожие на смех, однако на лице не было ни капли радости.
– Хлеб наш насущный дай нам на сей день! – добавил он, показывая, что успел привыкнуть к выходкам своей жены.
Глава 2
На самом деле миссис Адамс искренне переживала за мужа, но так умело держала себя в узде, что не успела сделать три шажка от его двери до комнаты напротив, как следы волнения сгладились. Лицо стало будничным, без оттенка печали, и она вошла в уютную спальню дочери, где Элис, полуодетая, сидела перед туалетным столиком и играла с отражением в трехстворчатом зеркале в голубой эмалевой раме. Точнее, девушка занималась этим всего за секунду до появления матери в дверном проеме: жестикулировала и манерничала, сцепляла пальцы на затылке, откидывала голову назад, дерзко и шаловливо поднимая подбородок, изображала сначала изможденную улыбку, а затем презрительно-снисходительную, ни на миг не забывая о кокетстве, – но стоило двери приоткрыться, как Элис торопливо заняла руки укладыванием густых каштановых волос.
Руки у нее были чудесные – нежные и изящные. «Лучшее из того, что в ней есть!» – сказала про них бесчувственная подружка, поставив эту замечательную черту в списке достоинств Элис Адамс выше ума и душевных качеств. В любом случае Элис и на остальное не жаловалась. Ее часто назвали миловидной: похвала весьма сдержанная, скорее подходящая для девушек неприметных, чем для красавиц, но определенно заслуженная. Ей подходило это слово, даже когда она вела себя тихо и спокойно, хотя такой ее мало кто видел, разве что дома, да и то изредка. На людях она вся словно состояла из жестов, и злые языки утверждали, что так Элис выставляет напоказ свои чудесные ручки; однако руки выступали в унисон с телом: первыми начинали движение плечи, а затем не только ладони, но и ступни подчинялись единому порыву красноречия.
Впрочем, подобная выразительность служила лишь аксессуаром для ее лица, на котором живость достигала апогея, и однажды это довело до беды, когда впервые приехавший в город неотесанный юнец попытался описать впечатление от такого щедрого фонтана эмоций. Он сказал, что «ее глазки блестят, а личико веселенькое, как будто на кураже». Да еще и проглотил первую гласную в слове «кураж». Но отнюдь не особенности его произношения подарили подружкам Элис неувядающий повод посмеяться: в данном случае юноша отделался гораздо легче, чем получательница комплимента.
Миссис Адамс принялась настолько яростно утешать дочь, расхваливая «веселость и кураж», которых в помине нет у тех деревянных кукол, повторяющих злосчастные слова на все лады из чистой зависти, что Элис, получив неожиданно горячую поддержку, попросила маму не защищать ее так «вне семейного круга» и тем самым довела женщину до слез, потому что негоже детям ставить под сомнение ум родителей. А по мнению Элис, ее мать частенько нуждалась в разъяснениях.
Вот и этим утром девушка по-учительски приветствовала ее, так сказать, предупредила в форме просьбы, особенно настойчивой после того, как ей показалось, что позирование перед зеркалом не скрылось от родительского взора. Но она беспокоилась зря, мать уже тысячу раз видела кривляния ни о чем не подозревающей Элис перед трельяжем и, опять уловив краем глаза гримаску, не придала ей никакого значения.
– Давай, мама, входи уже и дверь за собой закрой!
– Некому заглядывать, – сказала миссис Адамс, затворяя дверь. – Мисс Перри внизу, а…
– Мам, я слышала, как ты заходила к папе, – прервала ее Элис все тем же недовольным тоном. – И разговор слышала; не надо так расстраивать бедняжку, особенно в этом его состоянии.
Мать присела на краешек кровати.
– Ему с каждым днем все лучше, – спокойно произнесла она. – Он почти выздоровел. Доктор так говорит, мисс Перри тоже, и если мы не приведем его в чувство сейчас, то потом нам это точно не удастся. Он отправится в свою яму, как только поднимется на ноги… сама увидишь! И, стоит ему туда зайти, он там настолько глубоко окопается, что нам его больше не вытянуть.
– Хорошо, но ты все равно могла бы говорить с ним поласковее.
– Я правда стараюсь, – со вздохом ответила мать. – Но ему от моих стараний ни жарко ни холодно. Элис, все-таки я знаю твоего отца лучше, чем ты.
– Я одного не понимаю. До свадьбы люди готовы сделать друг для друга все, что угодно. Почему они перестают себя вести так же после свадьбы? Когда в молодости вы с папой обручились, он бы для тебя горы свернул. И все потому, что ты знала, как им управлять. Почему он сейчас тебя не слушается?
Миссис Адамс опять вздохнула и вместо ответа коротко хмыкнула, но Элис не отставала:
– Почему сейчас ты ничего не можешь? Почему не попросишь его так, как просила, когда вы были влюблены? Попробуй, мам, вместо того чтобы донимать его ворчанием.
– Это я-то ворчу, Элис? – несколько преувеличенно возмутилась миссис Адамс. – Тебя задевает моя манера заботиться о тебе?
– Перестань, тут не на что злиться. Просто ответь. Почему нельзя проявить чуть больше такта в разговорах с отцом? Почему ты не общаешься с ним так, как общалась в молодости, до свадьбы? Никогда не понимала и не пойму, отчего люди меняются настолько сильно.
– Думаю, однажды ты все-таки поймешь это, – задумчиво произнесла мать. – Особенно после двадцати пяти лет брака.
– Ты продолжаешь увиливать. Почему нельзя сказать прямо?
– Элис, есть вопросы, ответ на которые никогда не понять молодым.
– Хочешь сказать, мы не доросли до понимания? Сомневаюсь. В двадцать два года у девушки ума хватает. А ум являет собой ту самую способность понимать, разве нет? Стоит ли мне жить двадцать пять лет с мужем, чтобы понять, почему ты такая нетактичная с отцом?
– Сначала ты должна понять кое-что другое. – Голос миссис Адамс задрожал. – Могла бы уж заметить, как больно ты меня иногда ранишь. Некоторые вещи молодым не осознать одним лишь разумением, а когда ты достаточно повзрослеешь, чтобы научиться понимать то, о чем ты меня сейчас спрашиваешь, ответ тебе будет уже не нужен. Элис, отца тебе не понять, ты не знаешь, насколько сложно изменить его мнение, если он решил упрямиться.
Элис встала и принялась надевать юбку.
– Скандалы никогда никого ни в чем не убеждали, – бросила она. – По-моему, лаской и увещеванием добьешься большего.
– Лаской и увещеванием! – В устах матери это прозвучало гораздо ироничнее. – Ага, было время, когда я тоже так считала! Но это не работает – и всё тут!
– Мама, кажется, ты забыла, что такое ласка.
Не пробило и половины восьмого, а глаза миссис Адамс во второй раз за утро заблестели от слез.
– Другого я от тебя и не ждала, Элис; ты никогда не упустишь возможность задеть, – тихо проговорила она. – А если вдруг хоть
Но Элис, казалось, целиком ушла в процесс одевания и уже не слышала ее.
– Мам, согласись, на свете есть способы повлиять на мужчину получше, чем читать ему мораль.
– Мораль, Элис? – Миссис Адамс всхлипнула.
Дочь напористо продолжила:
– Положись на меня, уж я заставлю папу сделать так, как мы хотим.
– Еще скажи, что я все испортила. Ладно, с этой минуты я не вмешиваюсь, можешь на меня положиться.
– Пожалуйста, не говори так, – не замедлила ответить Элис. – Я уже достаточно большая и вижу, что нажимать нужно со всех сторон, однако я думаю, не следует его злить, он от этого еще больше упрямится. Может, ты и понимаешь его лучше, чем я, но я, в отличие от тебя, кое-что заметила. Идем! – Она дружески коснулась плеча матери и направилась к двери. – Я к нему сейчас заскочу поздороваться.
Она продолжала на ходу застегивать блузку и, зайдя к отцу, одной рукой держалась за пуговицу, а второй дотронулась до его лба.
– Бедняжечка, папочка! – весело начала она. – Только ему становится лучше, как его сразу злят, и болезнь возвращается. Вот ведь беда!
Отец грустно поглядел на дочь из-под меланхолических бровей:
– Вижу, ты слышала, как ко мне приходила твоя мать.
– Тебя я тоже слышала! – Элис рассмеялась. – К чему это все?
– Ох, так уж у нас заведено!
– Заведено, что мама пытается убедить тебя попробовать что-то новое, когда ты поправишься? – спросила Элис с невинной игривостью. – Чтобы денег в доме побольше стало?
Его скорбный лоб стал более скорбен, чем обычно. Глубокие горизонтальные морщины поползли вверх, выражая столь привычную для Элис степень страдания.