— Парень, давай быстрее — прорычал один из них. Он был раздет по пояс, мышцы дрожали от напряжения, по лицу крупными каплями стекал пот. Высокий и сильный, кажется, Крейван встречал его раз или два на домашних посиделках у отца. Не останавливаясь, он звонко хлопнул по бочке. — Компания О’Брейна только-только приволокла её подругу, бери свободное ведро и поливай стены…
Крейван устремился дальше. Глазам его открылось незабываемое зрелище: пылал весь юго-восточный сектор квартала безликих. Граница проходила сейчас по дому семьи Хармс (приятная пара, обоим под сорок, две симпатичные дочки, старшую — хоть сейчас под венец отдавай), дом пылал вовсю, но никто и не думал его тушить. Все сгрудились у южной стены жилища старого Роуэна. Часть добровольцев стояла в цепочке, передавая вёдра и кувшины с водой от бочки к стене, и обратно, уже пустыми. Другие, в одежде исходящей паром, с лицами, замотанными в мокрое тряпьё, вырубали изгородь между участками семьи Хармс и старого Роуэна. Три человека стояли чуть поодаль и, показывая то на дом Хармсов, то на спасаемый дом, вели какой-то ожесточённый спор. Воздух дрожал от сильнейшего жара. Крейван вскарабкался на край бочки — подменил совсем маленького мальчишку лет 12-ти. Следующие двадцать минут он брал, наполнял и отдавал. Работа была монотонная, её ритм нарушала только одна мысль — беспокойство о судьбе семьи Хармс. Фланахэн всё думал: успели ли они, родители и дочери, избежать смерти в огне? Или же их обожжённые до костей тела дополнят ряды могил жертв сегодняшней катастрофы? Позже, значительно позже, он узнал, что отец, Тиль Хармс, во время пожара зарабатывал деньги Ремеслом в Заморье, а жена и дочери, по счастливой случайности, загостились в тот вечер у бабушки, живущей в дальнем конце Квартала Безликих, и остались на ночёвку. Пока же Крейван наполнял ведра и мысленно оплакивал судьбу погибших безликих. Бросив взгляд на соседнюю сторону улицы, он увидел такую же цепочку людей — борьба с огнём велась по всему фронту. «Ещё немного и мне придется лезть внутрь, прямо в воду…» — подумал Крейван. Длины рук едва хватало, чтобы свесившись дотягиваться до воды (бочка и вправду была очень большой, высотой в полтора человеческих роста), страшно ныли мышцы рук и живота, гудели сухожилия, болела спина. Только-только он собирался спуститься вниз, в воду, как раздался пронзительный свист. Один из спорщиков, по-видимому, руководитель их пожарного отряда, бежал к цепочке:
— Все назад, отходим! Огонь уже близко!
Крейван с ведром в руке спрыгнул на землю. Цепь распалась, её звенья обтекали дом старого Роуэна, торопясь уйти под его защиту. Крейван оглянулся. Огонь уже подобрался к остаткам изгороди, отдельные язычки пламени расцветали на сухой траве, подсохшей за теплую и не очень влажную зиму, уже на участке старого Роуэна. Несколько человек, не сговариваясь, подбежали к бочке и начали толкать её прочь, назад к нетронутой огнём части квартала. Покрытие улицы (смола, которой безликие заливали дороги в своём квартале, была аналогом брусчатке, которую использовали обычные люди) под действием тепла, накатывающегося со стороны горящих домов начало плыть, колеса платформы, на которой была закреплена бочка, вязли — группа едва продвигалась. Крейван подбежал, подставил плечо. Ещё минуты две-три их усилия не давали результата, и казалось, бочку придётся бросить на съедение подступающему пламени, когда передняя пара колёс, наконец, выбралась натвёрдый участок. Дальше дело пошло куда веселее, и уже через пару минут группа присоединилась к остальным пожарным. Фланахэн заметил в руках у многих топоры и багры, а один, особенно крупный безликий («это же Ульф Ниельстром, наш кузнец» — узнал-таки его Крейван), весь чёрный от копоти, держал в руке здоровенный кузнечный молот.
— Ульф! — окликнул его Крейван. — Ты не видел моего отца?
— Привет, юный Фланахэн! — Ульф поприветствовал Крейвана вскинутым к небу молотом. Короткая рыжая борода и длинные рыжие волосы были всклокочены. Подойдя ближе, Крейван заметил, что кончики прядей опалены, не иначе Ниельстром бился с огнём на передовой.
— Нет, я не видел Мастера Джейда, мой друг. Наверное, он укрепляет рубежи на другом участке — пламя идёт широкой полосой, чтоб его! Но ты не волнуйся, твой отец не из тех, кого какая-то стихия застанет врасплох — будь то пожар, или там ураган. У него и врагов-то почти не осталось — а они ведь куда опасней. Не волнуйся, малыш, — ещё раз повторил он, широко улыбнулся и подмигнул.
Даже через много лет Крейван не единожды вспоминал этот разговор. Не вина Ульфа, что он переоценил возможности отца. Но горький осадок до сих пор лежал на дне его души. Осадок в душе и привкус пепла на языке. Так было, так есть, и так и останется …
— А где городские пожарные? Разве они не отвечают за наш квартал? И разве не платим мы за их содержание наравне с остальными жителями города?
— Хорошие вопросы, молодой Фланахэн. Хорошие, но несвоевременные. Когда справимся с напастью, тогда и будем спрашивать. И почему пожарные подводы не приехали, спросим. И почему возникло сразу несколько костров в юго-восточной части района при юго-восточном же ветре, тоже спросим. И они, поверь мне, должны будут нам ответить. А пока нужно бороться за себя и своих близких.
Один из командиров их добровольческого пожарного формирования что-то прокричал. Ветер относил слова назад, но Ульф, похоже, расслышал.
— Сейчас разнесём эту завалюху по бревнышкам, — Ниельстром взмахнул молотом, будто наглядно подтверждая сказанное.
— А Старый Роуэн не будет возражать? — Крейван покосился в строну дороги, где прямо на обочине, безучастно глядя на подступающую стену пламени, сидел хозяин дома. В широко раскрытых глазах его отражалась жёлто-оранжево-красная круговерть, и мыслями он был где-то далеко.
Ульф скорчил гримасу:
— А что ему остаётся? Так и так дом пропадёт, не под топорами, так в огне. Но, в первом случае мы можем замедлить, а то и остановить огонь, а те, чьи дома уцелеют, потом помогут старику кто чем может. Начали, приятель!
Ульф пошёл к дому, где первые добровольцы уже ладили буксирные верёвки, закрепляя их за коньки крыши и оконные переплёты. Кто-то подогнал четырёх лошадей, животные испуганно ржали, косили глазами в сторону от пожара, но не делали попыток убежать. Крейван ещё раз взглянул на Старого Роуэна. Тот уже стоял на ногах и, как охотничья собака, втягивал воздух, широко раздувая ноздри. Глаза его сияли, от прежнего безразличия и следа не осталось. Он истошно закричал неожиданно сильным голосом:
— Ветер! Ветер! Он меняется! — старик торжествующе потрясал кулаками.
Крейван застыл, застыли и другие безликие — даже те, кто подрубали опорные балки внутри дома Старого Роуэна, они тоже, почувствовав что-то, выходили наружу и, запрокинув голову, будто пытались разглядеть тот самый спасительный ветер, о котором кричал старик.
А ветер и вправду менялся, он всё ещё был сильным, но уже не дышал жаром, запахом горелых досок (а, порой, и тошнотворным запахом горелого мяса) и липкой копотью. Он был свежим, благословенно свежим, с запахами влажной земли, молодой травы и прохладной воды… И дул он навстречу катящемуся валу огня, замедляя его, заставляя идти на уступки, но уступки эти не принимая…
Потушить огонь окончательно удалось лишь поздним утром. Дом Старого Роуэна всё-таки пришлось принести в жертву во имя общей победы. Впрочем, не один дом рухнул этой ночью под ударами топоров безликих, не говоря уже о сгоревших домах. И многим семьям придется хотя бы на какое-то время перебраться к знакомым и родственникам. Кто-то останется обживаться здесь же, в Бойсе, а кто и вовсе уедет куда подальше — в другой город, а может и в другую страну. Но, по сравнению со многими прочими, погорельцам, можно сказать, повезло. Всего в ту страшную ночь погибло тридцать восемь человек; ещё семеро умерли позже, от ожогов и отравления угарным дымом. Раненых никто не считал — не до того было…
Старому Роуэну не пришлось искать себе новый дом. Он умер этим же утром. Просто сел на обочине, на то же место, и смотрел, как гибнет его Дом, почти такой же старый, как он сам, построенный его отцом и старшими братьями. Отец давно умер, умерли и братья. Остался только Дом и Роуэн. Теперь умер и Дом. К старику долго никто не подходил, пока сердобольная соседка не послала сына пригласить Старого Роуэна к себе на постой. Кайл, так звали сына, подошёл и почтительно тронул Роуэна за плечо:
— Сэр, не соизволите…
Старик медленно подался назад и вбок. Кайл с отчаянием смотрел на свою руку: она ещё хранила холод плеча Старого Роуэна, плеча твердого, как песчаник, в котором горцы вырубают свои жилища.
— Мама… — горло Кайла перехватил спазм, приоткрыв рот, он оглянулся и увидел рядом с собою мать и ещё двух или трёх знакомых. Все они спокойно, даже немного отстранённо смотрели на тело. Сегодняшняя ночь не только сплотила жителей квартала безликих города Бойсе, но и очерствила многие сердца — слишком много потерь случилось, и безликие внутренне готовились принять новые.
— Старина Роуэн прожил хорошую жизнь и заполучил ещё лучшую, — пробормотал один из стоявших рядом с Кайлом, — и не будетмыкаться в поисках крова и еды, как последний оборванец. Да он и не смог бы…
