Букер Вашингтон – Восставая из рабства. История свободы, рассказанная бывшим рабом (страница 9)

Все четыре величайшие культуры Юга – табак, рис, сахар и хлопок – выращивались с помощью рабского труда. В те времена считалось, что никто, кроме темнокожих, не способен должным образом заниматься этим делом. Кое-где так полагают до сих пор. Впрочем, не только своим трудом был полезен раб белому человеку. Понимание жизни, чувство юмора и верность темнокожих скрашивали тяжелую жизнь белых людей на Юге. Нельзя сказать, что сам институт рабства способствовал развитию этих качеств. Напротив, в других странах невольничество развивало абсолютно иное. Полагаю, можно с уверенностью утверждать, что те вещи, которые делали терпимым рабство для белых и черных, были испокон веку присущи африканскому народу как никакому другому.

Писатели Юга, пытаясь воспроизвести очарование старой жизни, часто обращались к описанию жизни рабов. Например, Джоэль Чандлер Харрис[52] в образе дядюшки Римуса представил тип темнокожего сказочника, который радует и наставляет маленьких детей «большого дома» своими причудливыми историями о животных. «Сказки дядюшки Римуса» прочно вошли в литературу не только Юга, но и всей Америки. Их можно считать бесценным наследием мирового фольклора.

Повествуя о моем родном штате Вирджиния, мистер Томас Нельсон Пейдж[53] представил в «Дяде Билли» и «Дяде Сэме» два типичных персонажа. Эти герои достойны изучения, если вы хотите понять психологию раба, живущего на плантациях штата. В рассказе «Мех для леди» дядя Билли оказывается проводником, философом и другом для своей хозяйки и ее дочери в тяжелые военные годы и в дни лишений. Он прячет их серебро, отказывается давать информацию солдатам Союза, молится со своей умирающей хозяйкой, утешает ее осиротевшую дочь и, наконец, выдает девушку замуж. После свадьбы старик сидит перед дверью своей хижины и вспоминает о былых временах. Вот как мистер Пейдж описывает размышления дяди Билли:

В ту ночь, когда проповедник вернулся к жене, а Ханна уснула, я сидел в лачуге, попыхивая трубкой, и видел, как они усаживаются на ступеньки перед домом. Их голоса звучали приглушенно, словно гудение пчел, и лунный свет растекался над двором. Я курил, и казалось мне, что плантация сейчас такая, какой она была прежде. Мои ноги не шаркают, когда я иду куда-то, лошади бьют копытом в стойле, а поле снова расчищено и окружено изгородью. Я чувствую запах цветущего клевера, а хозяйские малыши снова бегают вокруг, забираются мне на колени, называют дядей Билли и просят пойти с ними на рыбалку. Повзрослевшие дети теперь сидели на крыльце, и мерный гул их голосов растворялся в темноте.

В рассказе Пейджа «Масса Чан» дядя Сэм рассказывает скорбную историю о том, что произошло с его молодым господином во время Гражданской войны[54] на поле боя:

Масса Чан подозвал меня и сказал: «Сэм, мы победим в этой битве, а потом отправимся домой и найдем себе жен. Я вернусь со звездой на воротнике». Потом он добавил: «Если я буду ранен, отвези меня домой, слышишь?» Я ответил: «Да, масса Чан». Мы вдели ноги в стремена и кинулись в бой… Видели бы вы, как летали пули в тот день… Мы спустились по склону. Я ехал чуть впереди. Затем мы поднялись на холм, где бухали пушки. Огонь был такой силы, что нам пришлось остановиться. Многие были убиты… Масса Чан вдруг поднялся в стременах и крикнул: «За мной!»… Вы никогда не слышали настоящего грохота, если не были на том холме. Мой конь перевернулся через голову и швырнул меня на землю, словно сноп кукурузы. Думаю, это спасло меня от смерти… Оглянувшись, я увидел, что мертвый жеребец лежит на земле… Я вскочил и побежал к берегу. Все было усеяно ранеными и убитыми. Там же, с флагом в руках и с пулей в груди, лежал масса Чан. Приблизившись, я позвал его, но все было тщетно – он уже вернулся домой. Я поднял его, по-прежнему сжимавшего флаг, и понес обратно, как в те времена, когда он был младенцем. Тогда старый хозяин передал мне запеленатого ребенка и наказал беречь его, покуда я не умру. Я унес его тело с поля битвы, подальше от пушечных выстрелов, и положил под большим деревом… Через некоторое время он отдал богу душу. У меня было немного денег, и я смог раздобыть сосновые доски, чтобы в тот же вечер сколотить гроб. Тело массы Чана, завернутое в знамя, я уложил в гроб, но не стал крепко прибивать крышку, зная, что старая миссис захочет его увидеть. Ночью я погрузил гроб в санитарную повозку и двинулся в сторону дома.

Во Дворце изящных искусств в Сент-Луисе во время выставки 1904 года была представлена картина, которая произвела глубокое впечатление на всех белых и черных южан, которые знали достаточно о старой жизни, чтобы понять ее значение. Преподобный Карри из Мемфиса, штат Теннеси, рассказывая об этой картине в проповеди в своем родном городе 27 ноября 1904 года, произнес следующие слова:

Этим летом во Дворце изящных искусств в Сент-Луисе я увидел картину, которая заставила меня остановиться и заплакать. На ней была изображена сцена битвы: пыль из-под человеческих ног и лошадиных копыт, дым от пушек и ружей наполняли воздух. Разбитые повозки, тела раненых и убитых устилали землю. На переднем плане была изображена фигура темнокожего раба, который нес на своих сильных руках светловолосого англосаксонского юношу. Это был преданный слуга южанина. Он выносил мертвое тело молодого хозяина с поля брани, не обращая внимания на усталость и боль. Он нес его к тем людям, чья любовь превосходила только его собственную. Под картиной были такие слова: «Верность до гроба». У меня много знакомых, которые не раз становились свидетелями подобных сцен.

Рабы в Вирджинии считали себя лучше невольников Старого Юга. Даже после отмены рабства так полагает немало людей. Более того, герои рассказов мистера Пейджа без угрызений совести наслаждались благами, которые могли предложить им белые богачи. Возможно, не все понимают, что в те времена между невольниками существовали такие же различия в социальном статусе, как и у белых. Рабы зажиточного плантатора считали себя выше рабов бедного белого человека, у которого не было и шести невольников. Впрочем, жизнь всех этих темнокожих по сути мало чем различалась. У них были свои победы и поражения, как и у каждого из нас.

На самом деле, именно плантаторы собрали наиболее ценные свидетельства о жизни рабов, ведь именно они записывали так называемые плантаторские гимны. В этих песнях, которые распевали полевые работники, нашли отражение бесчисленные человеческие судьбы.

Мне часто приходилось встречаться и беседовать с темнокожими стариками, выросшими в рабстве. Порой этим людям было трудно выразить свои чувства. Иногда, однако, в их речи попадались интересные выражения, в которых отразилась вся их судьба. Один старый фермер, владеющий тысячей акров земли недалеко от Таскиги, сказал: «Мы здесь такие невежды, что не видим никакой разницы между свободой и рабством, разве что раньше мы гнули спину на кого-то другого, а теперь вкалываем на себя».

В другой раз я встретил пожилую женщину, которая сразу после войны покинула свой дом в Теннесси и поселилась вместе с коммуной других цветных в так называемом Теннесси Тауне, который сейчас является пригородом Топики, штат Канзас. В разговоре о ее жизни я спросил, не вспоминает ли она о прежних днях и не хочется ли ей повернуть время вспять. «Иногда, – ответила женщина, – мне кажется, неплохо бы вернуться в юность и увидеться со старыми хозяевами». Она на мгновение задумалась, а затем добавила: «Но они продали моего ребенка на Юг».

Кроме песен рабов, до нас дошло скудное число рассказов тех времен, которые показывают, как рабство выглядело для остальных людей. Сохранились свидетельства беглых невольников, созданные в соавторстве с их друзьями-аболиционистами, но, поскольку в основном эти тексты были написаны под влиянием антирабовладельческой агитации, в них, как правило, говорится об из ряда вон выходящих вещах. Однако до нас дошла история, которая дает представление о переменчивом характере невольничьей судьбы. Я имею в виду биографию Черити Боуэр, которая родилась в 1779 году недалеко от Эдентона, Северная Каролина, и дожила до преклонного возраста после обретения свободы. Она описала своего хозяина как очень доброго человека. По ее словам, случалось, он бил их кнутом из гикори[55], но никогда не позволял делать это своему надсмотрщику. Вот ее рассказ:

Моя мать нянчила всех его ребятишек. Она считалась очень хорошей служанкой, и наша хозяйка взяла за правило отдавать детей моей матушки на попечение своим детям. Я досталась Элизабет, второй дочери. Моя хозяйка была доброй женщиной. Бедной Черити она была как мать. Если Черити хотела начать прясть, она учила ее этому. Если Черити приходило на ум обучиться вязать, она в этом помогала. Если Черити надо было узнать, как кроить одежду, хозяйка и этому могла научить. Когда я выходила замуж, моя госпожа настояла на венчании, так как не считала правильным жениться без священника. Тем более она знала, что мы храним себя друг для друга. Ее дети обещали, что никогда не разлучат меня с мужем и детьми. Они говорили мне, что никогда не продадут меня, и я уверена, они не лгали. Но мой молодой хозяин попал в беду. Он приходил домой и сидел, положив голову на руки, часами ни с кем не разговаривая. Я поняла, случилась беда, и попросила его рассказать, что его так беспокоит. Он признался, что задолжал тысячу семьсот долларов, которые не может выплатить, и боится, что ему придется сесть в тюрьму. Я умоляла его продать меня и моих детей, чтобы избежать заключения. Я видела, как на его глаза навернулись слезы. «Не знаю, Черити, – сказал он, – посмотрю, что можно сделать. В одном ты можешь быть спокойна: я никогда не разлучу тебя с мужем и детьми, а там будь что будет».