Букер Вашингтон – Восставая из рабства. История свободы, рассказанная бывшим рабом (страница 39)

И вот мне предстояло проехать тем же маршрутом, что и пять лет назад, когда я отправился в институт, имея всего пятьдесят центов в кармане. Вся эта местность теперь была полностью охвачена железными дорогами, и больше не приходилось добрую половину пути преодолевать на перекладных. Всю дорогу я не мог отделаться от воспоминаний о той своей первой поездке. Не сочтите за хвастовство, но я подумал тогда, что мало кому в жизни выпадает шанс за пять лет так радикально поменять свою жизнь.

В Хэмптоне меня тепло встретили преподаватели и студенты. Я обнаружил, что за время моего отсутствия институт с каждым годом все больше радел о реальных нуждах и условиях жизни моего народа. Производственное обучение, равно как и академическое, значительно улучшилось. Здесь была разработана уникальная образовательная программа, которую предпочли не копировать с тех, что приняты в большинстве аналогичных учебных заведений штата. Каждое нововведение в ней было согласовано славным генералом Армстронгом и принималось исключительно в интересах студентов. Как мне кажется, открывая образовательные учреждения для бедных и неграмотных категорий населения, люди предпочитают действовать по шаблону, принимать за стандарт чужой опыт, не адаптируя его под реальные запросы. В Хэмптонском институте все обстояло иначе.

Моя речь всем понравилась, и в тот день я услышал много теплых слов. Вскоре после моего возвращения в Западную Вирджинию я снова получил письмо от Армстронга. Я уже планировал возобновить свою работу в школе Малдена, но генерал предложил мне вернуться в альма-матер частично на правах преподавателя, а отчасти для получения дополнительных знаний. Его предложение удивило меня, но потом я понял, чем обусловлено столь высокое доверие. Дело происходило летом 1879 года. Еще только начав преподавать в Малдене, я отобрал несколько особенно талантливых учеников для их дальнейшей подготовки к поступлению в Хэмптон. Я начал дополнительно заниматься с этими четырьмя студентами, а также со своими братьями. Преподаватели Хэмптона сочли их всех настолько хорошо подготовленными, что сразу зачислили в продвинутые группы, а меня в связи с таким успехом пригласили на должность преподавателя. Один из молодых людей, которых я отправил в Хэмптон, получил докторскую степень. Сегодня Самуэль Кортни – успешный врач в Бостоне и член городского попечительского совета.

Примерно в это же время генерал Армстронг провел эксперимент, впервые приняв на обучение в Хэмптон индейцев. Тогда мало кто верил в их способность получить образование и извлечь из этого пользу. Генерал Армстронг стремился доказать обратное. Он вывез из резерваций в западных штатах более сотни диких и по большей части абсолютно невежественных людей. В основном это были молодые мужчины. Генерал решил назначить меня своего рода наставником для этих юношей. Я должен был поселиться в одном с ними здании и следить за дисциплиной, их одеждой, комнатами и прочим. Предложение казалось интересным, но мне было жаль оставлять своих учеников в Малдене. Однако я не посмел отказать Армстронгу.

Приехав в Хэмптон, я поселился в здании, где проживало около семидесяти пяти индейских юношей, оказавшись единственным представителем другой расы. Поначалу я сомневался в успехе предприятия, так как был наслышан о том, что индейцы считают себя выше белого человека и уж точно выше темнокожего. В основном это убеждение происходило из того, что темнокожие дали себя поработить, чего бы никогда не допустили индейцы. Во времена рабства краснокожие нередко сами покупали черных невольников. Кроме того, многие не верили в благополучное завершение эксперимента. Все это заставляло меня действовать очень осторожно, так как я чувствовал огромную ответственность, возложенную на мои плечи. Однако я был полон решимости преодолеть любые препоны. Вскоре мне удалось заслужить уважение в глазах этих юношей. Могу даже сказать, что они привязались ко мне. Я обнаружил, что индейцы мало чем отличаются от других людей. Как и все, они радовались похвале и обижались на дурное обращение. Эти молодые люди постоянно старались улучшить условия моего пребывания в Хэмптоне, как-то подбодрить меня. Все они очень болезненно реагировали на необходимость остричь длинные волосы, перестать носить пончо и бросить курить. К сожалению, я, как никто другой, знал, что белый человек никогда не признает другую расу равной себе, пока ее представители не будут вести себя как принято в его обществе, одеваться определенным образом, есть такую же пищу, верить в того же Бога и говорить на том же языке.

Если не считать трудностей в освоении английского, индейцы походили на остальных студентов. Мне было приятно наблюдать за тем, как темнокожие помогают им в учебе. Несколько человек выступали против приема индейцев в Хэмптон, но таких было меньшинство. В основном темнокожие студенты с радостью соглашались на то, чтобы в их комнату подселили индейца, который таким образом мог быстрее обучиться английскому и приобрести цивилизованные привычки.

Я часто задавался вопросом, есть ли в этой стране учебное заведение для белых, где студенты приветствовали бы приход более чем сотни товарищей другой расы так же радушно, как эти черные студенты в Хэмптоне встречали краснокожих. Мне много раз хотелось рассказать белым студентам, что они растут в нравственном отношении, когда помогают развиваться другим. Чем более слаб человек, чем более он нуждается в вашей помощи, тем она ценнее, тем лучше становитесь вы сами, оказывая ее.

Это напомнило мне об одном случае с достопочтенным Фредериком Дугласом. Однажды ему довелось путешествовать по Пенсильвании, но из-за цвета кожи он был вынужден ехать в багажном отделении, несмотря на то что заплатил полную цену за билет в первом классе. Несколько белых из вагона первого класса пришли к нему, чтобы извиниться за те унижения, которые пришлось пережить писателю. Мистер Дуглас, сидевший на деревянном ящике, выпрямил спину и ответил: «Они не могут унизить Фредерика Дугласа. Никто не в силах попрать человеческую душу. Не я оскорблен таким обращением, а те, кто мне его наносит».

Оказавшись в той части нашей страны, где закон предписывает разделять расы в железнодорожных поездах, я однажды наблюдал курьезный случай, который показал, как трудно иногда понять, где начинается черный и заканчивается белый.

В этом поезде ехал человек черной расы, но его кожа была настолько светлой, что даже эксперту стоило бы большого труда классифицировать его как темнокожего. Он находился в той части поезда, которая была отведена для цветных. Кондуктор приблизился к нему и застыл в нерешительности, опасаясь отправить в вагон для белых человека, которого могут счесть темнокожим. С другой стороны, окажись пассажир белым, служащий мог унизить его вопросом о цвете кожи. Кондуктор внимательно осмотрел этого человека, изучил его волосы, глаза, нос и руки, но все равно выглядел озадаченным. Наконец, пытаясь разрешить задачу, он наклонился, чтобы увидеть ноги мужчины. Заметив его действия, я сказал себе: «Это наконец все решит». Так оно и случилось: кондуктор удостоверился в том, что перед ним темнокожий, и позволил ему остаться в вагоне. Я поздравил себя с тем, что моей расе повезло, ведь она не потеряла одного из своих членов.

Как показывает мой опыт, истинного джентльмена можно определить по его обхождению с представителями расы, менее удачливой, чем его собственная. Это объяснит все более доходчиво, чем поведение южного джентльмена старой школы во время общения с его бывшими рабами или их потомками.

Примером того, что я имею в виду, может послужить история, рассказанная Джорджем Вашингтоном, который однажды встретил на дороге цветного человека. Мужчина вежливо приподнял шляпу, а политик сделал ответный приветственный жест. Друзья раскритиковали Вашингтона за его поступок, на что тот заявил: «Неужели вы думаете, что я позволю бедному, невежественному цветному человеку быть более вежливым, чем я?»

Когда я был ответственным за индейцев в Хэмптоне, со мной произошла пара случаев, которые иллюстрируют любопытные особенности восприятия разных рас в обществе. Один из индейских юношей заболел, и я должен был отвезти его в Вашингтон и под расписку передать министру внутренних дел, чтобы его вернули в западную резервацию. В то время я был довольно невежественен в отношении того, как устроен мир. Во время нашего путешествия на пароходе раздался звонок на обед, и я не входил в столовую до тех пор, пока большинство пассажиров не закончили трапезу. Затем мы вместе с моим подопечным направились в обеденный зал. Официант вежливо сообщил мне, что индейца будут обслуживать, а меня – нет. Для меня оставалось загадкой, откуда он знает, где проходит эта граница, ведь у нас с индейцем был примерно один цвет кожи. Однако стюард, похоже, был экспертом в этом вопросе. От властей в Хэмптоне я получил предписание остановиться с юношей в одной из гостиниц Вашингтона, но, когда я пришел туда, портье заявил, что будет рад, если индеец остановится у них, однако меня он разместить в номере не сможет.

Схожий случай я наблюдал в одном городе, который в момент моего приезда буквально бурлил от возмущения. Градус гнева общественности был столь высок, что я опасался суда Линча[126]. Поводом для волнений послужило то, что темнокожий мужчина остановился в местном отеле. Однако в ходе расследования выяснилось, что этот человек был гражданином Марокко, хотя, путешествуя по Штатам, и говорил на английском. Как только стало известно, что он не американский негр, от негодования не осталось и следа. Тем не менее человек, который невольно взбудоражил горожан, счел благоразумным после этого не говорить по-английски.