Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 5)
Наконец война закончилась, и настал день освобождения. Это был знаменательный и торжественный час для всех на нашей плантации, все ждали его с нетерпением. Свобода витала в воздухе уже в течение нескольких месяцев, и каждый день мы видели, как возвращались домой дезертиры. Мимо нашей плантации регулярно проходили те, кого демобилизовали из армии или чьи полки дали обязательство не участвовать в военных действиях. Телеграф «виноградная лоза» работал днем и ночью, перенося с плантации на плантацию вести о великих событиях. Из-за страха перед вторжением «янки»* доверенные рабы вынесли из «большого дома» столовое серебро и другие ценности, закопали их в лесу и сторожили. Горе тому, кто попытался бы потревожить зарытое сокровище. Рабы давали солдатам янки еду, питье, одежду – всё, кроме того, что было специально вверено их заботе. По мере приближения великого дня в кварталах рабов пели больше, чем обычно. Пение было смелее, звучнее и продолжалось до поздней ночи. Почти все песни были о свободе. Правда, их пели и раньше, но тогда все уверяли, что речь идет о свободе души в загробном мире. Теперь же певцы постепенно сбрасывали маски, не боясь во всеуслышание заявлять, что «свобода» в их песнях означала свободу тела на этом свете. Вечером накануне важного дня рабам сообщили, что следующим утром в «большом доме» произойдет что-то необычное. В ту ночь мы почти не спали. Всех томило волнение и ожидание. Рано утром следующего дня всем рабам, старым и молодым, было велено собраться в доме. Вместе с мамой, братом, сестрой и множеством других рабов я отправился в дом хозяина. Все члены семьи нашего хозяина собрались на веранде дома, откуда они могли наблюдать за происходящим. На их лицах читался живой интерес, быть может, грусть, но не злоба. Когда я сейчас вспоминаю то впечатление, которое они произвели на меня, то понимаю, что в тот момент они выглядели грустными не из-за потери имущества, а скорее из-за того, что им придется расстаться со старыми, верными слугами, которые были им дороги и близки. Отчетливее всего я помню, как какой-то незнакомый человек (я полагаю, офицер армии Соединенных Штатов) произнес небольшую речь, а затем зачитал довольно длинный документ, думаю это была «Прокламация об освобождении рабов». После прочтения документа нам объявили, что мы все свободны и можем уйти когда и куда захотим. Моя мать, стоявшая рядом со мной, наклонилась и поцеловала нас, по ее щекам катились слезы радости. Она объяснила нам, что всё это значит: наступил тот самый день, о котором она так долго молилась, но боялась не дожить до него.
Несколько минут царило безудержное ликование: люди благодарили Бога, буйно выражая свой восторг. Злорадства никто не испытывал. На самом деле рабы сочувствовали своим бывшим хозяевам. Дикая радость освобожденных чернокожих продлилась совсем недолго, я заметил, что, когда они вернулись в свои хижины, их настроение уже изменилось. Видимо, они осознали, какая огромная ответственность легла на их плечи вместе с обретенной свободой. Они поняли, что отныне должны самостоятельно принимать решения, планировать свою жизнь и жизнь своих детей. Это можно сравнить с тем, как если бы ребенок десяти-двенадцати лет внезапно оказался в большом мире, где он должен сам себя обеспечивать. Всего за несколько часов этим людям предстояло решить сложнейшие вопросы, с которыми англо-саксонская раса бьется уже несколько веков. Это были вопросы о жилье, средствах к существованию, воспитании детей, образовании, гражданстве, о возведении и поддержке церквей. Стоит ли удивляться, что через несколько часов неистовое ликование в кварталах рабов сменилось глубоким унынием? Теперь, когда они действительно обладали ею, свобода показалась многим куда более серьезной вещью, чем они ожидали. Некоторым рабам было семьдесят или восемьдесят лет, и их лучшие дни уже прошли. У них не было сил зарабатывать на жизнь в незнакомом месте и среди чужих людей, даже будь они уверены, что найдут для себя новое место жительства. Для этой категории проблема стояла особенно остро. Кроме того, в глубине души у них была необъяснимая, бессознательная привязанность к «старому хозяину», «старой хозяйке», а также к их детям, и расстаться с ними было очень нелегко. Почти полвека они прожили бок о бок, и вдруг нужно проститься навсегда! Постепенно, один за другим, пожилые рабы прокрадывались в «большой дом», чтобы потолковать о будущем со своими бывшими хозяевами.
Глава II. Мое детство
После освобождения почти все вольноотпущенники на нашей плантации, да и по всему Югу в целом, как я слышал, единодушно решили, что, во-первых, необходимо изменить свои имена и, во-вторых, покинуть старую плантацию хотя бы на несколько дней или недель, чтобы ощутить себя по-настоящему свободными.
Каким-то образом среди цветных людей сложилось мнение, что им совсем не пристало носить фамилию своих бывших хозяев, и большинство из них взяли себе другие фамилии. Это стало одним из первых признаков свободы. Во времена рабства цветного человека называли просто «Джоном» или «Сьюзан». Редко представлялся случай использовать при обращении к рабу нечто большее, чем одно имя. Если «Джон» принадлежал белому человеку по фамилии «Хэтчер», то иногда его называли «Джон Хэтчер» или так же часто «Джон Хэтчера». Но складывалось ощущение, что «Джон Хэтчер» или «Джон Хэтчера» – ненадлежащее обращение к освобожденному человеку, поэтому во многих случаях имя «Джон Хэтчер» меняли на «Джон С. Линкольн» или «Джон С. Шерман», причем инициал «С» не означал никакого имени, это просто часть того, что цветной человек с гордостью называл своим «титулом».
Как я уже отмечал, большинство цветных людей покинули старую плантацию, по крайней мере на некоторое время, судя по всему, чтобы убедиться в том, что они действительно могут уйти и почувствовать, каково это – быть свободным. После недолгого отсутствия многие рабы, особенно пожилые, вернулись на насиженные места и заключили некий договор со своими бывшими хозяевами, который позволял им остаться на плантации.
Муж моей матери, который был отчимом моему брату Джону и мне, принадлежал другим хозяевам и редко бывал на нашей плантации. Я помню, что видел его в лучшем случае раз в год, ближе к Рождеству. Каким-то образом во время войны, повидимому, убежав с плантации и последовав за солдатами Союза, он добрался до нового штата – Западной Вирджинии. Как только было объявлено об освобождении рабов, он предложил моей матери приехать к нему в долину Канава*. В то время подобное путешествие через горы в Западную Вирджинию было довольно утомительным и порой болезненным предприятием. Ту немногочисленную одежду и домашнюю утварь, которая у нас была, мы сложили в телегу, но мы, дети, большую часть пути длиной несколько сотен миль шли пешком.
До тех пор никто из нас не бывал так далеко от плантации, и долгое путешествие в другой штат было целым событием. Прощание с бывшими хозяевами и представителями нашей собственной расы на плантации далось нам нелегко. С момента расставания и до самой их смерти мы вели переписку с прежними хозяевами, а в последующие годы поддерживали связь и с их детьми. Наше путешествие длилось несколько недель, и бóльшую часть времени мы спали под открытым небом и готовили еду на костре. Однажды ночью мы расположились на ночлег рядом с заброшенной хижиной, и моя мать решила зайти внутрь, чтобы приготовить ужин в очаге, а затем сделать «тюфяк» для сна на полу. Как раз когда огонь хорошо разгорелся, из дымохода выпала большая черная змея метра полтора длиной и поползла по полу, разумеется, мы пулей вылетели оттуда. Наконец, мы добрались до места назначения – маленького городка под названием Молден, который находится примерно в пяти милях от Чарльстона, нынешней столицы штата.
В то время добыча соли была важной отраслью промышленности в этой части Западной Вирджинии, и маленький городок Молден был окружен солеварнями. Мой отчим уже устроился работать на одну из солеварен, а также подыскал для нас жилье – маленькую хижину. Новое жилище было ничуть не лучше прежнего на старой плантации в Вирджинии, а в одном отношении даже хуже. Пусть наше жилище на плантации и было плохоньким, но мы, по крайней мере, всегда дышали чистым воздухом. Наш новый дом был окружен множеством стоящих вплотную друг к другу хижин, и поскольку никаких санитарных норм не существовало, всё вокруг было завалено грязью и отбросами. Некоторые из наших соседей были цветными, другие – самыми бедными, невежественными и опустившимися белыми. Это была довольно разношерстная компания. Пьянство, азартные игры, ссоры, драки и ужасающе аморальное поведение были обычным делом. Все, кто жил в маленьком городке, были так или иначе вовлечены в соляной бизнес. Хотя я был еще ребенком, это не помешало отчиму отправить нас с братом работать на одну из солеварен, и нередко я начинал работать уже в четыре часа утра.
Во время работы на солеварне я впервые попробовал учиться читать. У каждого упаковщика соли был номер, который он ставил на бочках. Моему отчиму был присвоен номер 18. В конце рабочего дня приходил начальник упаковщиков и помечал цифрой 18 каждую нашу бочку, так что вскоре я стал узнавать эту цифру, где бы она мне ни встречалась, а через некоторое время даже научился ее писать, однако о других цифрах или буквах я ничего не знал.