Будур – Судьба семьи в истории страны (страница 4)

– Будешь служить?

– Надо подумать, – ответил он. Фашист постоял немного, потом опустил револьвер и пошёл следующему.

– А потом уже никто у меня и не спрашивал, видимо, набрали, – вспоминал дед.

И в этих страшных испытаниях проявился характер русского человека – несломленного, стойкого, верного своей Родине до последнего вздоха. История Андрея Герасимовича – это свидетельство того, как сила духа и вера в победу помогали выживать в самых нечеловеческих условиях.

Рассказывал Андрей Герасимович, что условия в плену были не человеческими, но его хранила Богородица. В их бараке, начальником лагеря оказался, немец, который прежде томился в русской тюрьме, и к удивлению, многих, относился тот к русским снисходительно. Но те, кто предали свой народ и перешли на сторону врага, были жестоки без меры, безжалостны до крайности. И когда пришло освобождение, сами военнопленные свершили над ними суровый, но справедливый суд, утопив предателей в их же нечистотах.

В 1944 году лагерь, где томился дед Андрей, освободили американские войска. Всем выдали сухой паёк: сгущёнку, шоколад. Изголодавшиеся пленные, не помня себя от голода, набросились на еду – и многие тут же отошли в мир иной от заворота кишок.

– А я, – говаривал дед, – имел выдержку и самообладание, ел помаленьку и тем самым сохранил себе жизнь.

Американцы пытались вербовать пленных к себе на службу, но дед отказался. И лишь много позже открылась мне эта история…

Сидели мы как-то все вместе – бабушка, дедушка, я и моя младшая сестра, – кино по телевизору смотрели про войну. И когда на экране появились американцы, бабушка что-то нелестное сказала про них.

– Вот ты, – вдруг громко и гневно сказал дедушка, – не знаешь ничего, так лучше сиди и молчи! Если бы не эти американцы, я бы, быть может, и не остался в живых!

Меня поразила его реакция, столь несвойственная обычно спокойному деду. Как только он успокоился, я принялась расспрашивать:

– Почему же, если американцы такие хорошие, ты к ним не поехал?

– Я не говорил, внученька, что американцы хорошие или плохие…люди они везде разные… есть хорошие, есть и плохие… Я же слово Богородице дал! Да и народ свой предать, как я могу?! – отвечал дед.

Тогда, ребёнком, не вполне понимала я всей тяжести испытаний, выпавших на долю моего любимого «папки-старого». Лишь повзрослев, увидев фильмы про вербовку и лагеря, осознала я, сколь многое пришлось пережить моему родному человеку.

И ныне, вспоминая эти события, понимаю – в них проявилась не только сила духа Андрея Герасимовича, но и его верность данному слову, его непоколебимая вера, что помогли ему выстоять в самых страшных испытаниях.

Семь месяцев минуло после окончания войны, прежде чем вернулся он домой. Вернулся тенью былого себя – при росте в сто семьдесят сантиметров весил всего сорок восемь килограммов. Тридцать пять лет было ему тогда, а выглядел он как измождённый старик.

Как к бывшему военнопленному, относились к нему с недоверием, с должности бригадира, что он был до войны, сместили, поставили простым дояром. Но он не роптал, не жаловался, а трудился усердно, вкладывая в работу всю свою душу.

После смерти Сталина судьба преподнесла ему неожиданный подарок.

Отправили его в Москву, на выставку ВДНХ, за высокие надои молока. Словно героя из легендарного советского фильма «Свинарка и пастух», предстал он перед столичным жюри. И были за его труды щедрые награды: часы, медаль и деревянный орёл – символ его трудового подвига.

– Опять Богородица постаралась! – говорил дед.

Этот орёл и по сей день стоит у нас на полке, храня память о дорогом человеке, которым я горжусь безмерно. Правда, одно крыло у орла отломилось, – уж и не припомню, как это случилось. Но знаю твёрдо: отремонтировал его мой отец Пётр, вложив в починку частичку своей любви к деду.

По возвращении из Москвы Андрея Герасимовича назначили-таки бригадиром дойного гурта. И это было не просто повышением. Это было признанием его заслуг, его стойкости и трудолюбия. Человек, прошедший через ад войны и плена, нашёл своё место в мирной жизни и доказал всем, что достоин уважения и почёта.

Жили тогда Васса Фатеевна и Андрей Герасимович в деревне, в которой существовал такой обычай. Когда весна вступала в свои права, на Красную Горку собирались люди, дабы предаться забаве дивной. Брали они яйца куриные, искусными красками расписанные, и бежали на гору высокую, в игру весёлую играть.

– А ну-ка, – кричали они, – пустим яйца с горы, посмотрим, чьё дальше укатится! И катали, и хохотали, и радовались, словно дети малые.

Правило в той игре было простое: чьё яйцо всех проворнее окажется, дальше всех укатится, тому и победа! А все яйца, что позади остались, тому молодцу или девице достаются.

И помню я, когда сама была ещё малышкой, обычай тот жил ещё в деревне. Братья мои, озорники, не хотели брать меня с собою на игру сию. Тайком от меня убегали, да только не тут-то было!

– А вот и нет! – думала я про себя и, словно лисичка за зайцами, тайком за ними гналась. Сперва тихонько, меж домов и деревьев прячась, а как от дома далеко уже становилось, тут я уж на свет Божий выходила.

– Ну что, – говорила я братьям, – возьмёте с собой или так и буду тут стоять? И приходилось им смиряться, брать меня с собою.

Горка та, словно страж верный, у въезда в село стояла. Оттуда вся деревня, как на ладони, видна была. И ныне, вспоминая те дни, вижу я картину дивную: солнце весеннее, небо ясное, люди весёлые.

– Ах, как же хорошо было! – думаю я порой и улыбаюсь.

В памяти моей остались воспоминания светлые, радостные, словно солнце весеннее. Даже картину я с той горы написала и брату старшему на юбилей подарила. И стоит та картина теперь, словно память живая о днях минувших, о забавах весёлых, о детстве золотом.

И пусть нет уже той игры в деревне, да только память о ней живёт в сердцах людей, в воспоминаниях тёплых, в картинах дивных. И всякий раз, когда гляжу я на ту картину, словно возвращаюсь в дни далёкие, в детство счастливое, где смех звонкий раздавался, где радость жила, где любовь народная теплилась.

О, сколь дивны были места, где проходило моё детство! Белки – так называли горные вершины, что поднимались за пределы лесов. Покрытые пышной травой, они служили прекрасными пастбищами. А на их склонах встречались снежные поляны и светлые озёра, словно зеркала небесные.

В избе мы с мамой-старой сидели (так у староверов принято было звать родителей, а бабушкой и дедушкой – чужих пожилых людей). Вдруг слышим – топот копыт!

– Пойдём, спрячемся, – шепнула мама-стара.

– А что такое? – удивилась я.

– Тихо, молчи! – прижала она палец к губам.

Спрятались мы за кустарник, сидим, едва дыша, наблюдаем. Входит в избу папка-стара, выходит и кричит нам:

– Эй, вы где?

А мы молчим. Зовёт ещё раз, а мы не откликаемся.

– Мама-стара, а чего мы сидим тут? – не выдерживаю я.

– Сейчас-сейчас, – отвечает она загадочно.

Деданька крикнул ещё пару раз, и тут мы как выскочим! Что было дальше – память девичья не сохранила. Напугались ли мы, развеселились ли – уж и не припомню…

Но живо в памяти другое – как ехали мы с папой-старым за водой к озеру. Кругом – красотища неописуемая: горы высокие-превысокие, а в их недрах – озеро таинственное.

– А знаешь ли ты, – говорит деданька, – что у этого озера дна нет?

Я головой мотаю – не знаю, мол.

– Говорят, – продолжает он, – многие учёные пытались измерить его глубину, да всё никак не получается. И эхо здесь очень загадочное… Давай крикнем?

– Давай! – обрадовалась я.

Крикнули мы так, что горы задрожали! Эхо загудело, загрохотало, и стало мне немного жутко. Но как же это было чудесно!

И поныне стоит перед глазами то озеро. Вижу его, словно на экране телевизора, будто наяву. Как хочется вновь попасть туда! Но, увы, ни места, ни названия не помню.

Лишь сердце хранит ту непередаваемую радость и восторг, что испытывала я, сидя на коне рядом с дорогим моим папой-старым, в окружении величественных гор и таинственного озера, чьи глубины до сих пор хранят свои секреты.

О, сколь прекрасна была та земля! Горы, словно стражи небесные, стояли вокруг, охраняя покой и умиротворение. Они будто бы склонялись над землёй, оберегая её от невзгод и тревог.

Река Кокса, живая, бурная, полная силы и красоты, текла рядом с деревней. В её водах столько мощи и величия! Помню, как мы с друзьями бегали к реке, словно околдованные её красотой.

– Ребята, пойдём рыбу ловить! – кричал кто-нибудь из нас, и все, бросив все дела, мчались к реке.

В жаркие дни мы купались в её студёных водах. Вода была настолько чистой, что можно было разглядеть каждый камешек на дне, каждый изгиб речного русла.

Но вот пришло время покидать родные места. Мама говорила, что едем мы в деревню «ближе к цивилизации». Тогда я ещё не понимала, что значит это слово, но отъезду радовалась безмерно.

– Доченька, не грусти, – говорила мама, – там, куда мы едем, всё будет по-другому.

И правда: на равнинах уже смотрели телевизор, а в нашей деревне он появился лишь семь лет спустя. Но тогда я об этом не знала, лишь радовалась предстоящему путешествию.

Провожала нас вся деревня. Собрались все – от мала до велика. Дорога предстояла долгая и трудная. На перевалах сердце моё замирало от страха.