Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 72)
— Ушла полчаса тому назад.
Взгляд Хильды стал еще более испуганным.
— Грета у себя?
— Естественно… А вы? Где вы были?
— Там, — махнула она рукой, показывая в сторону города. — В кино.
Она исчезла в фургоне. Дутр отправился к себе и бросился ничком на кровать. Незаметно улизнуть, добежать до ближайшего перекрестка и взять такси — вот что могла сделать Хильда. Впрочем, как и Одетта, которая вернется с минуты на минуту… Их ревность мешает ему, как он сможет опять попробовать?.. Дутр сунул голову под подушку. В нем опять проснулось желание.
— Но кто из них двоих? Кого нужно умилостивить?
За обедом они сидели все вчетвером, и все четверо улыбались. Одетта сообщила, что хлопоты ее наконец увенчались успехом, что послезавтра можно уезжать. Она сообщила об этом сестричкам по-немецки, и обе согласно закивали.
— Сколько времени нам понадобится на переезд? — спросил Дутр.
— Не знаю. Дня три-четыре. Мы можем остановиться в Аваллоне, проехать через Оранж до Экса. Владимир будет вести пикап и большой фургон. А я возьму на себя маленький.
Кто же из них враг? Одетта никогда еще не была так добродушна и доброжелательна. Сестрички никогда еще не были так любезны. И все-таки Дутр чувствовал, что мир и покой — не более чем предгрозовое затишье.
— Ну и денек! — вздохнула Одетта. — Никаких сил!
И стала рассказывать обо всем, что успела сделать, уйдя из дому.
— Никто не спрашивает у тебя отчета, — процедил Дутр.
Похоже было, что Одетта хочет отвести от себя все подозрения. А Хильда, которая обычно сидела не раскрывая рта, принялась пересказывать фильм. Прекрасно. Согласимся, что ему приснился очередной сон. Что дверная ручка не поворачивалась у него на глазах. Что никто его не видел рядом с Гретой. Но откуда тогда эта напряженность, это подспудное смущение, из-за которого их прямые, открытые взгляды кажутся неискренними и фальшивыми? Может, они все втроем затеяли против него заговор? Может, он тоже должен поддерживать их игру, делать вид, что ничего не замечает, ничего не понимает? Он вынужден подчиниться, потому что у него нет другого выхода. Выхода у него нет!
Он твердил эти слова весь вечер за кулисами и на сцене. Нет выхода, нет, а публика аплодировала ему как повелителю невероятного, мастеру невозможного. Но все невероятности устроила Одетта. Одетта держала его, и держала крепко.
Дутр научился лгать. Лгать и притворяться. Но разве не это главное в его ремесле? Последнее представление вылилось в настоящий триумф, и Дутр заказал для Одетты роскошный букет, вложив в него записку:
— А знаешь, твоя записка не очень-то и любезна…
Он попытался высвободиться.
— Погоди, — продолжала она, — дай мне немножко побыть с тобой… Пьер, мой малыш!
Вечером они пили шампанское, усадив за стол и Владимира.
— За твой успех в будущем! — провозгласил Пьер, поднимая свой бокал и глядя на Одетту.
— За твое счастье!
Секунду они глядели друг на друга, потом оба с улыбкой взглянули на сестричек.
— Прозит!
Дутру пришлось проводить Владимира до пикапа и уложить его спать. Чтобы напоить беднягу Влади, достаточно было капли шампанского. Потом Дутр долго бродил вокруг фургонов. Небо над Парижем пламенело, воздух пах влажной травой. Проходя мимо «бьюика» и поглядевшись в стекло, он отметил собственную элегантность, блестящие отвороты фрака и подумал, что никогда не был и никогда не будет таким, как другие. В этот поздний час на всей земле его ровесники обнимают своих любимых. Они шепчут нежные слова, повторяют: «Ты моя единственная!», склоняясь к нетерпеливо ждущей их возлюбленной. Как это просто для других!.. Дутр смотрел на фургон, где сестрички, возможно, не спали, враждебно следя друг за другом в потемках. Он присел на лесенку своего фургона и закрыл лицо ладонями. Одна и та же мысль точила его, как червяк яблоко. Точила днем и ночью: другие! другие! Пройдет несколько часов, и все другие проснутся, мурлыча что-то под нос, побреются, поцелуют жену, которая еще спит, уйдут на службу, в мастерскую или на завод. Они будут работать, как от века положено мужчине, работать по-настоящему. В руках у них будут инструменты, всамделишные инструменты. У них будут заботы, будут огорчения, всамделишные огорчения и заботы. Господи! Неужели от нестерпимой тоски у него не разорвется сердце?
Он поднялся в свой фургон, разделся и бросил взгляд на стоящий рядом столик: колода карт, корзинка, шпаги. Дутр пожал плечами. Когда-то в колледже он молился перед сном. Он улегся и, прежде чем заснуть, тихо повторил то, что стало для него привычной молитвой: «Что у этого господина в руке? — Газета. — Какого цвета пальто на этой даме? — Черного. — Из чего оно? — Из каракуля». На тридцатой фразе он заснул. Голубки расхаживали по своей клетке. Полицейские, объезжавшие парк на мотоциклах, обернулись.
— «Семейство Альберто», — прочитал один.
— Ну и работенка у них! — заметил другой.
VII
Фургоны остановились в сосняке неподалеку от Бринеля. Потребовалось все умение Владимира, чтобы ухитриться въехать в этот сосняк, поставив фургоны под ветвями сосен. Час был поздний, поужинали на скорую руку. После ужина Дутр вынес на свежий воздух раскладные кресла.
— Принеси и ликер, там есть малиновый, — попросила Одетта. — Ну и жара! Вы еще не высохли от жары, а?
Земля, воздух, одежда — все пахло смолой. Бледный лунный свет сочился сквозь сосновые ветки, как масло. Изредка мимо проносилась на полной скорости машина, и от волны теплого липкого воздуха вздрагивали ветки. Дутр налил всем по капельке ликера и разбавил ледяной водой.
— Позвать Влади? — спросил он.
— Погоди, пусть закончит, — ответила Одетта.
Владимир неподалеку от них менял колесо пикапа. Казалось, что там, в ярком свете переносной лампы, где мелькал его угловатый силуэт, идет спектакль китайского театра теней. Все четверо молча потягивали ликер. Было что-то колдовское и в соснах, освещенных луной, и в мерцающем живыми звездами небе. Одна из сестричек обратилась к Одетте, и Дутр без труда понял. «Я мигом вымою и вернусь».
— Ja, — отозвалась Одетта, — spute dich![14]
Девушка поднялась в фургон у них за спиной, и стало слышно, что она убирает со стола посуду.
— Какая? — шепнул Дутр.
— Грета, — тоже шепотом отозвалась Одетта и уже громче добавила: — А не кажется ли вам, что мы можем сидеть с большим удобством? Вынеси столик, милый, а то нам некуда ставить стаканы.
— Я вынесу, — предложила Хильда.
— Спасибо, вынеси. Можно взять любой.
Хильда пошла к фургону с реквизитом. Дутр, верно, всю свою жизнь будет помнить эту минуту. Фургон стоял параллельно шоссе. Им он виднелся повернутым в три четверти, облитый той же голубоватой глазурью, что и деревья. Девушка толкнула дверь. Дверь открылась, скрипнула, и в голубоватых потемках внутри фургона стало видно все, что в нем стояло.
— Поразительно, — сказала Одетта. — Видно как днем.
Владимир прикатил запасное колесо и наклонился над разложенными инструментами. Грета, напевая, мыла посуду. Промчалась машина в сторону Экса, и свет ее фар осветил Хильду, которая искала в фургоне столик.
— Налей еще по капле малинового, — предложила Одетта. — Уф! Кажется, наконец стало можно дышать.
Она смаковала душистое питье маленькими глоточками. На пальце у нее вспыхивало кольцо, отблески мерцали в стакане. Дутр не отрывал глаз от фургона с воздушной, переливающейся надписью «Семейство Альберто».
— Никак не найдет, — сказал он. — Я, пожалуй, схожу сам.
— Боишься, как бы кралечку не украли, — пошутила Одетта. — Не волнуйся, дверь одна, мы сразу ее увидим.
Дутр закурил, чтобы не отвечать, и искоса недоверчиво взглянул на Одетту. Впервые после отъезда из Парижа она пыталась быть любезной. В фургоне упало что-то тяжелое.
— Нет чтобы протянуть руку и зажечь ночник, — сказала Одетта. — Ну и недотепа!
Опять упало что-то тяжелое, и следом раздался приглушенный вскрик.
— Ну скоро ты? — крикнула Одетта Хильде.
— Не сомневаюсь, что лампочка перегорела, — заметил Дутр.
Он встал и аккуратно расправил свои габардиновые брюки — там, где они помялись. Одетта взяла его за руку.
— Пусть сама разбирается. Если уж она не способна столик вынести… Там их по меньшей мере три.
Дутр слушал, что делается в фургоне. Одетта сердито оттолкнула его руку.
— Беги! Беги!.. Тебя так и распирает. Подходящая минутка, можно прижать ее в темном уголке. Дурень, вот дурень!
Дутр прихватил электрический фонарик, который лежал в «бьюике» в отделении для перчаток, и не спеша направился к фургону. Одетта прикрыла глаза и, опустив руку, поставила свой стакан на усыпанную хвоей землю возле кресла. Изящный силуэт Пьера, небрежная походка, беззаботное помахивание руками — Одетта отметила все. «Он чувствует, что я на него смотрю. Он знает, что сводит меня с ума!» Тишина стояла такая, что Одетта слышала, как Пьер прошептал:
— Хильда! Где вы?..
Фонарик нарисовал на ступеньках фургона круг немногим ярче лунного света.
— Хильда!
Пьер поднялся на одну ступеньку, потом на вторую и застыл, направив фонарь на пол. Одетта встала. Грета еще мыла тарелки. Владимир заворачивал болты, лампочка ярко освещала его обнаженные по локоть руки с набухшими, ветвящимися как корни венами. Пьер переступил через последнюю ступеньку и опустился на колени. Одетта сделала шаг, другой и вдруг, словно ее подтолкнули в спину, бросилась к нему.