Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 70)
— Даже не думай их рассчитывать, — отрезал Дутр. — Я не позволю!
— Хо-хо-хо! Не позволю! Пока еще не ты здесь хозяин!
Дутр приподнялся на локте.
— А ты только того и ждешь! — сказал он. — Чтобы девочки уехали, а ты…
— Что — я? Договаривай!
— Ты и сама знаешь, что…
Он зажег сигарету и курил, лежа на спине, прикрыв рукой глаза. Одетта оттолкнула папку, рисунки и чашку, которая чуть не упала.
— Прекрасно, — проговорила она устало. — Давай поговорим о сестричках. Нормальный молодой человек уже давным-давно бы…
— А я ненормальный!
— Как же я от тебя устала! — разъярилась Одетта. — Да, если хочешь знать, ты ненормальный. Любовь у тебя сидит в башке! Точь-в-точь как у твоего папаши! А я хочу, чтобы ты понял… Да, ты выглядишь ненормальным! Но я тебя спасу… даже если ты сам того не желаешь!
Она стояла подбоченившись и с трудом переводила дыхание. Дутр видел ее, когда слегка раздвигал пальцы. Он ей не сочувствовал.
— Каким же образом? — осведомился он.
— Не стоит иронизировать, малыш… Им кажется, что они нас держат в руках, но такого не будет, я тебе обещаю. Я начну с того, что перестрою первую часть. Уберу один из номеров, где появляется Аннегре, — какой, неважно. Вместо него мы вставим номер с чтением мыслей, работать будем ты и я, фигуранток нам не нужно. Они поймут, что это предупреждение.
Дутр, заинтересовавшись, сел.
— А что, в самом деле возможно прочитать мысли?
— Да нет, голубчик. Чтение мыслей — такой же фокус, как все остальное, нужно знать, как он делается.
— А-а, — протянул Дутр, ложась, — еще один фокус!
— И очень легкий, — продолжала Одетта. — Ты выучишь список условных фраз. Каждая фраза обозначает какой-то предмет. Зрители всегда дают одни и те же вещи.
Одетта увлеклась и стала объяснять Дутру номер, чувствуя себя уже на сцене и общаясь с невидимой публикой.
— Смотри, я спрашиваю, например: «Что мацам достала из сумочки?»… Пьер, ты слышишь меня?
Нахмурившись, она подошла к Пьеру и отвела руку, которой он заслонял лицо. Пьер плакал.
VI
Необыкновенное везение. Одна из сестричек обожглась щипцами для завивки, и представлений несколько дней не давали. Грете пришлось ходить в повязке. Обожглась Грета, хотя, впрочем, какая разница. Но одна стала наконец хоть чем-то отличаться от другой.
— Рад? — пробурчала Одетта.
— Знаешь, — отвечал Дутр, — мне и на это теперь наплевать.
— Почему бы тебе не взять машину и не поехать отдохнуть в Бретань? На тебя смотреть страшно: кожа да кости.
Но Одетта прекрасно понимала, что Дутр никуда не поедет. Целыми днями он слонялся вокруг фургонов, мастерил что-то вместе с Владимиром, внутренне постоянно настороже, отощавший и угрюмый, словно олень во время гона. Невеселы стали и сестрички. Хильда неусыпно следила за Гретой. Она оставляла ее на считанные минуты, когда отлучалась пообедать. Одетта что-то мурлыкала себе под нос, возясь около плиты, и заглядывала в кулинарную книгу, чтобы приготовить очередное необыкновенно сложное блюдо. Покончив со стряпней, она усаживалась на пол и долго думала, вглядываясь в разбросанные листки с рисунками и чертежами. За Дутром ее взгляд следовал с такой настойчивостью, что он, случалось, оборачивался.
— Что ты на меня смотришь?
— А почему бы мне на тебя не смотреть?
На этом перепалка кончалась. Оба замолкали, будто боялись сказать что-то непоправимое. Дутр принялся за учение. Учил он немецкий. Сам, как мог. Слушать, как Одетта ссорится с сестричками, и не понимать, что она им говорит, стало ему невмоготу. Он спрашивал у Владимира, как произносить слова, и странные они вели возле верстака разговоры — полуфранцузские, полунемецкие. Кончилось тем, что Дутр поверил Владимиру самое сокровенное.
— Плохо, — сказал Владимир и похлопал себя по голове. — У тебя… солнечный удар… безумие!
И как человек чрезвычайно добросовестный, перевел:
— Närrisch… Richtig![11]
Närrisch так Närrisch. Но раз он не мог увидеться с Гретой, он решил ей написать. С помощью словаря Дутр принялся составлять любовные записки — детски-трогательный лепет. По вечерам он просовывал их в левое окошко фургона, зная, что под ним стоит кушетка Греты… А что, если записки подбирает Хильда? Ничего! И тут они могли помочь Дутру в достижении желанной цели. Главное, чтобы они не терялись. Дутр получил этому подтверждение: он опустил записку, и в ответ из окна вылетел бумажный шарик. Он развернул его в постели и прочитал под одеялом при свете электрического фонарика. Письмо было подписано: Грета. По отдельным словам Дутр туманно предполагал, что значит та или иная фраза, но в целом, даже с помощью словаря, не мог расшифровать письма. Он долго не засыпал, держа письмо в руке, словно заряженный пистолет. Потом не выдержал, соскочил с постели и в пижаме побежал к пикапу, где ночевал Владимир.
— Это я, Влади. Нет, ничего не сломалось… Вот только хорошо бы перевести письмо.
Владимир зажег лампу, поднес записку к глазам и, шевеля губами, начал ее читать.
— Ну что?
Владимир продолжал читать, ни слова не отвечая. По движению его глаз можно было понять, что он возвращается назад, перечитывая предыдущие фразы.
— Господи! Да скажешь ты наконец?
Владимир вернул письмо, качая маленькой лысой головой.
— Плохо! — сказал он. — Двое их, вот в чем штука.
И скрестил указательные пальцы как клинки.
— На это мне наплевать, — закричал Дутр. — Она меня любит?
Он шумно дышал, будто готовясь защищать свою жизнь. Владимир словно бы взвешивал все «за» и «против», перед тем как принять непростое решение.
— Она… — начал Владимир, — не простая штучка… не доверяет.
Он произнес вслух немецкие слова, подыскивая подходящие слова по-французски. Наконец, отчаявшись, но желая все-таки выразить суть ситуации, он сделал непристойный жест. Дутр разорвал письмо в мелкие клочья и швырнул их в лицо Владимиру.
— Кретин!
Дутр выскочил из пикапа. Парк тянул к нему свои темные аллеи, а он стоял возле фургона в пижаме. И все это было так нелепо, что он злобно дал себе тумака, стараясь причинить боль. На следующее утро он терпеливо осмотрел фургон, где была заперта Грета. Проникнуть невозможно. Хильда отлучалась только поесть и обязательно дожидалась той минуты, когда он был в фургоне Одетты. Игра в почту возобновилась. Дутр хранил у себя в бумажнике мятые немые записки. Он с яростью занимался, копался в грамматике, переводил первые уроки учебника, который купил по случаю у букиниста:
— Ешь сейчас же! — сердилась Одетта. — Ты что думаешь, я для себя стряпаю?
По лицу его бродила улыбка. Есть? Почему бы и не есть? Вот уж на еду ему было абсолютно точно наплевать.
Появилась выздоровевшая Грета. Но теперь у нее была отметинка — маленький розоватый шрамик на шее, который был виден даже из-под тона. С этим шрамиком она словно бы стала ближе Дутру. И он отчетливо ощутил, что любит ее.
— А ты не мог бы ответить, когда я задаю тебе вопрос? Одетта может злиться, сколько ей вздумается. Дутр ничего не слышит, ничего не видит. Глаза обращены на одну только Грету. Теперь настал черед Хильды худеть. Одетта наблюдала за ними, переводя взгляд с одного на другую, подлавливала их и порой, бросив салфетку, вставала и уходила тяжелым шагом. Все трое долго сидели в ожидании, прежде чем снова взяться за нож и вилку. Однажды Дутр получил записку. Подписана она была «Хильда». Какие мольбы, какие обещания таились в ней? Девушка, дойдя до изнеможения, готова была сдаться? Дутр положил ее к остальным. Флюиды, исходившие от этих смятых листочков, кружили ему голову. Может, ему нужно дерзко проникнуть ночью в их фургон и объясниться? Но они могут убить друг друга после того, как он уйдет. Снова начались спектакли в мюзик-холле. Снова одна из сестричек сидела пленницей в фургоне, а другая с радостью готова была следовать за Дутром в музеи и парки. Настало время…
Одетта удержала Пьера за рукав.
— Ты никуда не пойдешь.
— Что за новости?
— Нам нужно работать. Сядь, я тебе все объясню.
— Но я…
— Сядь, пожалуйста.
Голос Одетты парализовал волю Дутра. Дутр сел. Лицо у Одетты было усталое, накрасилась она наспех. Она села между Дутром и дверью. Вперед! Настала минута откровений.
— Я приготовила новый номер, — сказала она.