Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 57)
Меня лихорадит. Еще немного — и я застучу зубами. Но я почти кончил. Последнее усилие.
…Такова правда, господин прокурор. Вам придется обыскать секретер моей жены: отчеты агентства Брюлара о финансовом положении Бернара Прадалье спрятаны за одним из ящиков в глубине стола вместе с фотографией, переданной Аньес своей сестре. Кроме того, Вам нужно только приказать произвести вскрытие моего трупа, чтобы получить доказательство моей правдивости. И последнее: я хотел бы, чтобы правосудие было снисходительно по отношению к Элен. На этот путь ее толкнул страх перед бедностью. При других обстоятельствах она бы не рискнула поступить подобным образом. Но что значит сейчас одна человеческая жизнь? И в особенности моя, господин прокурор. Я не считаю, что Элен вправе убивать меня. Но она и не совсем не права. Так пусть знает, что я не был слеп. Это все, чего я желаю.
Примите, господин прокурор, уверения в моем самом глубоком почтении.
Смелости вновь зайти в ее кабинет, открыть секретер, найти конверт у меня не хватает. Адрес напишу завтра. До завтра-то я дотяну! Письмо кладу на то же место. Взбираюсь по головокружительному склону лестницы. Когда Элен открывает дверь в спальню, я делаю вид, что просыпаюсь. Зеваю.
— Хорошо спалось? — спрашивает она.
— Право, неплохо… Где ты была?
— Внизу.
Бедняжка, не так-то уж она сильна. Я улыбаюсь первым. Похлопываю ее по руке. В этот момент страх отпустил меня. Он вернется позднее, за завтраком.
— Хочешь есть? — спрашивает она.
— Нет.
— Я приготовила пюре.
Кажется, это ее излюбленное блюдо. Неужели пюре?..
— Ну, будешь?
— Попробую.
Я делаю попытку проглотить ложку пюре, на висках у меня выступает испарина, и я тут же отказываюсь.
— Ты не прав, пюре замечательное, — говорит она и на моих глазах съедает его.
Значит, не пюре. Тогда что?.. Вода?.. Компот?.. Настойка? Она смотрит на меня своими серыми, слегка затуманенными глазами, в которых как будто мелькает какой-то неуловимый отблеск сострадания. Вскоре мы обсуждаем меню ужина.
— На твое усмотрение, — говорю я, не в состоянии сопротивляться.
Наступает мучительная ночь. Желудочные колики раздирают меня. Рот наполняется слюной более горькой, Чем желчь. Приходит утро хмурое, угрюмое, едва различимое. Лежа в постели, я похож на изломанный побег виноградной лозы, что вьется по каменной стене.
— Немедленно иду за доктором, — решает Элен.
Я киваю. Говорить больше не хочется. Но воля моя остается непоколебимой, яд над ней не властен. Когда боль слегка унимается, я поворачиваюсь на бок, чтобы взглянуть на стенные часы. Проклинаю их. Элен ненадолго исчезает. В сарае начинает визжать пила. Старик, который пилит нам дрова, уже там. Элен возвращается.
— Можешь четверть часа побыть один?
— Да.
— Тогда схожу за доктором.
Я выжидаю. И наконец предпринимаю последнюю вылазку. Ох уж эта лестница! До чего длинная, до чего крутая! Нужно добраться до секретера. Стены плывут перед глазами. Легкие производят шум, который заполняет всю комнату. Я у цели. Пишу.
Господину прокурору
Дворец правосудия, Лион
Во рту пересохло, нечем послюнить конверт. Обмакиваю палец в вазу с тремя хризантемами. С письмом в руке добираюсь до кухни. В окно виден старик
— Можно вас попросить? — Он подходит. Я протягиваю ему письмо. — Забросьте его на почту по дороге домой. Только обязательно, хорошо?
— Но мадам…
— Пусть это вас не беспокоит. Вам незачем даже ставить ее в известность.
— Конверт без марки.
— Ничего страшного.
— Хорошо, — неуверенно произносит он.
— Спрячьте его под куртку… Побыстрей.
— Хорошо.
Я закрываю окно. Больше ни о чем не думаю. Мгновение спустя входит Элен.
— Доктора нет дома, Бернар. Я так расстроена… Но завтра…
Она лжет. Наверняка решила покончить сегодня. Доктор явится, когда я буду трупом. Покачает головой, разведет руками и без колебаний подпишет разрешение на предание земле. За это время письмо успеет дойти. До чего же спокойно стало на душе! Элен приносит настойку. Поддерживает меня. Моя щека покоится на ее груди.
— Пей, мой дорогой.
Голос ее никогда еще не был таким нежным. Она помешивает сахар, подносит чашку к моим губам.
Движения у нее мягкие, дружеские. Я покорно пью. Она вытирает мне рот, помогает — так заботливо — снова улечься, склоняется надо мной. Проводит пальцами по моему лбу, едва заметно надавливает на веки. Я закрываю глаза.
— Сейчас ты отдохнешь, мой маленький Бернар, — шепчет она.
— Да, — отвечаю я, — сейчас я засну… Благодарю, Элен.
КУКЛЫ[5]
— Там были две девушки, — сказал Людвиг.
— Вы уверены?
— Уверен. Я хорошо знал их, мы работали вместе в курзале в Гамбурге.
Комиссар пристально посмотрел на Людвига. Позади комиссара стоял инспектор, здоровенный парень в плаще, щеку его пересекал странный шрам, похожий на трещину. Людвиг все смотрел и смотрел на этот шрам.
— Почему вы не сообщили об этом раньше? — спросил инспектор. — Вот уже месяц как дело закрыто.
— Я приехал во Францию пять дней назад. Я жонглер, работаю у Амара, — объяснил Людвиг. — Друзья сообщили мне, что малышки нет в живых… Аннегре… Я был потрясен.
— Еще раз повторяю: дело закрыто, — проворчал комиссар. — Вы можете сообщить нам новые факты?
Или хотите сказать, что девушка убита?
Людвиг опустил глаза и сложил на коленях руки.
— Я ничего не хочу сказать, — вздохнул он. — Я просто хочу узнать, какая из них умерла. И что стало с другой. Почему о ней больше не слышно. Будто ее и не было…
Комиссар позвонил.
— Вы готовы подписаться под заявлением? Точно их было две?.. Я-то вам верю, но если придется открывать дело по новой…
— Странная история, — пробормотал инспектор.
История и в самом деле странная! Началась она много-много лет назад. И поначалу была историей одного мальчика. Зато потом…
I
Кошмар какой-то — нет, не ночной кошмар, от которого вы просыпаетесь с криком в тишине уснувшего дома, скорее кошмар того, кто проснулся и не узнает ничего вокруг, кошмар потерявшего память: что это за кровать? Откуда здесь окно? А я?.. Кто я?.. Пьер Дутр открыл глаза: напротив него, откинувшись на спинку кресла, дремала молодая женщина, справа перешептывались и тихо смеялись два розовощеких блондина, слева — стекло, пустота, пространство, затянутое бесформенной белесоватой пеленой. Дутр устроился поудобнее, надеясь приманить сон. Снова закрыл глаза, но руки спать не желали, ноги хотели размяться, плечи ныли. Пьер попытался представить себе город, где-то там внизу, не видный из-за пелены тумана… и своего отца при смерти. Профессор Альберто! Ах, как стало больно где-то внутри, жгучий след как от пореза бритвой. Да, кошмар, сплошной нескончаемый кошмар. Он начался в Версале, в приемной у отцов-иезуитов, еще давным-давно, много лет тому назад. Дутр увидел себя совсем маленьким: он сидит на стуле и держит на коленях берет, а его отец тихо беседует с монахом. Потом подошел другой монах и увел Пьера за руку. Лестницы, коридоры, кроватка и шкафчик, где сложено его белье. С этих пор все, что ему принадлежало, помечалось цифрой «4». Целых двенадцать лет он был четвертым номером. Двенадцать лет пансиона! Если перевести на дни, голова закружится. Одна и та же картинка, она повторяется и повторяется бесчисленное количество раз, он хотел бы забыть эту картинку. Он был несчастлив? Нет. Его не обижали. У него все было. О нем заботились. Монахи даже любили его. На свой лад, конечно. Они тоже знали, что малютка Дутр не такой, как все… Дутр смотрел в темноту и слушал размеренный рокот моторов. С неимоверной быстротой он удалялся от Франции. Неожиданно он оказался между прошлым и будущим и мог окинуть взглядом всю свою жизнь. Он видел малютку Дутра — там, внизу. Бог, говорят, видит так всех людей. Чудной мальчуган — хлипкий, неуклюжий, застенчивый, рассеянный. Он таился ото всех и ничего не рассказывал о себе даже отцу-исповеднику. Ко всему безразличный и вместе с тем очень послушный, как маленький хорошо отлаженный автомат, — ни одного опоздания: ни в церковь, ни в класс, ни в столовую… И все-таки его часто вызывали к отцу-ректору, и тот спрашивал:
— Дутр, скажите, что у вас не ладится? Почему вы не хотите учиться?.. Вы не глупее других… Так в чем дело? Родителей вряд ли обрадует ваш аттестат…
Но отец-ректор не слишком упирал на мнение родителей: родители у малютки Дутра тоже были особенные.
У Дутра вспотели руки. Он приложил ладонь к прохладному иллюминатору. На стекле осталась туманная звезда. Она медленно таяла. Ему припомнилась давняя сценка. Вместо самолета, рассекающего тьму над неведомой страной, он оказался во дворе пансиона во время переменки. Отчетливость, с какой виделось ему прошлое, пугала. Классный наставник раздавал почту:
— Пьер Дутр!