Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 11)
— У меня времени в обрез, — шепчет она.
Они входят в дом, вешают на вешалку в коридоре пальто и шляпку Мирей, кладут ее сумочку на стол в столовой.
— Быстрее! — резко говорит Люсьена, лицо которой приобрело наконец свой обычный цвет. — Скорый до Нанта отходит в шесть ноль четыре. Я не должна на него опоздать.
Они опять садятся в пикап, и только теперь Равинель осознает, что он — вдовец.
V
Равинель медленно спустился по ступенькам вокзала Монпарнас, купил пачку «Голуаз» у входа в вестибюль и направился в кафе «Дюпон». «У
— Кофе… и три круассана.
Все просто: он начинает отходить от кошмара прошедшей ночи. Он начинает ощущать свои ребра, свои локти, свои колени, каждую свою мышцу. При малейшем движении волна усталости обрушивается на него. В голове его как будто что-то кипит, давит на глаза, сушит кожу лица, больно натягивая ее на скулах. Еще немного, и он заснет прямо на стуле, несмотря на шум в кафе. Однако самое трудное еще впереди. Теперь ему предстоит «обнаружить» труп. А ему так хочется спать! Все подумают, что горе подкосило его. В некотором смысле его изнуренный вид сослужит ему хорошую службу.
Он положил деньги на стол, обмакнул круассан в кофе. Кофе показался ему горьким, как желчь. Если поразмыслить, то встреча с жандармами не имеет абсолютно никакого значения: даже если жандарм вспомнит, что в машине сидела женщина, всегда можно сказать, что это была незнакомка, которую он согласился подвезти. Он подобрал ее на выезде из Анжера, а высадил в Версале. Никакого отношения к смерти Мирей… И потом, кому в голову придет выяснять его обратный маршрут? Даже если и будут какие-то подозрения на его счет, основное внимание уделят установлению его алиби. Равинель за пределы Нанта не выезжал. Примерно тридцать свидетелей смогут это подтвердить. Проверить, чем он занимался в это время, можно с точностью чуть ли не до часа. Никаких проколов. Например, среда четвертого числа (ведь вскрытие позволит уточнить время смерти с точностью до часа). Итак, в среду четвертого? «Да, конечно, я провел вечер в пивной «Фосс». Сидел там до полуночи, если не позже. Спросите официанта, Фирмэна, — он обязательно вспомнит. Пятого с утра я разговаривал с…» Но зачем лишний раз ворошить все это? Люсьена снова повторила ему все на вокзале, перед тем как сесть в поезд. Версия несчастного случая возникнет сама собой. У Мирей вдруг закружилась голова, она упала в ручей и сразу же захлебнулась… Такое случается сплошь и рядом. Конечно, возникнет вопрос: почему на ней одежда для выхода? Не в ней же она собиралась стирать белье? Но и этому можно найти объяснение: забыла отнести в дом выстиранное белье, пошла за мылом… Да никто и не будет задаваться подобными вопросами. А если кому-нибудь более по душе версия самоубийства, то и Бог с ним. Ведь два года, в течение которых страховые компании не выплачивают возмещения, уже прошли…
Без десяти семь. Пора! Равинель так и не съел третий круассан, а первые два застряли у него в горле какой-то тошнотворной массой, он никак не мог их проглотить. Он в раздумье постоял на краю тротуара. Мимо проносились автобусы и такси. Толпы служащих — обитателей пригородов — вываливались из дверей вокзала. Шорох шин по асфальту. Шарканье ног. Унылый пасмурный день в Париже. Да, пора идти.
Его пикап стоял неподалеку от билетных касс вокзала. Там висела большая карта Франции, очертаниями напоминающая раскрытую ладонь. Вся она была испещрена линиями, идущими сверху вниз: Париж — Бордо, Париж — Тулуза, Париж — Ницца… Линии удачи, линии судьбы. Фортуна! Судьба! Равинель задним ходом выбрался из вереницы машин. Нужно как можно быстрее уведомить страховую компанию. Послать телеграмму Жермену. Потом проблема с похоронами…
Мирей, без сомнения, хотелось бы чего-нибудь торжественного и, конечно, отпевания в церкви. Равинель вел машину как автомат. Ведь он так хорошо знает все эти улицы, бульвары… Да и движение еще не очень насыщенное… Мирей не была верующей, но ходила в церковь. Особенно по праздникам: ее привлекали орган, пение, красивые одежды священников. Во время поста она никогда не пропускала транслировавшиеся по радио проповеди отца Рике. Она не все в них понимала, но ей нравился его голос. И вдобавок этот отец Рике — перемещенное лицо!.. Порт-Клиньянкур. Розовый луч пытается пробить плотные облака… А что, если душа действительно существует? Говорят ведь, что мертвые видят нас. Кто знает, может быть, Мирей видит его сейчас? Тогда она должна понять, что он сделал это не по злобе. Смешно!.. Да, у него ведь нет никакой черной пелерины. Придется забежать в лавку, попросить соседку сшить ему траурную повязку. А Люсьена в это время будет преспокойно сидеть в Нанте. Ну где же справедливость?
Равинелю пришлось отвлечься от этих мыслей: перед ним оказался старенький «пежо», упорно не желавший уступить дорогу. Наконец удачным маневром Равинелю удалось обойти его перед самым Эпине, но он тут же притормозил. «Постой, постой… Я возвращаюсь из Нанта. Я еще не знаю, что моя жена мертва». Вот, это самое трудное. Я этого еще не знаю…
Вот и Ангьен. Он останавливается у табачной лавки.
— Здравствуй, Морен!
— Доброе утро, господин Равинель. Вы что-то припозднились. По-моему, обычно вы приезжаете раньше.
— Это из-за тумана. Ужасный туман! Особенно под Анжером.
— Знаете, я даже не представляю, что это такое — просидеть за рулем всю ночь.
— О, уверяю вас, это вопрос привычки. Дайте мне спички… Да, что у нас новенького?
— Ничего. Да и что здесь может произойти?
Равинель вышел из лавки. Тянуть время больше нельзя. Если бы он был не один, все было бы намного проще и не так страшно! И потом, если бы кто-нибудь мог подтвердить… Боже мой! Папаша Гутр собственной персоной. Вот это удача!
— Как дела, господин Равинель?
— Ни шатко ни валко… Я рад, что встретил вас. Я как раз вас искал.
— Что я могу для вас сделать?
— Мой сарай совсем разваливается. Того и гляди крыша кого-нибудь придавит. Вот жена мне и сказала: «Обратись к папаше Гутру».
— Вы говорите о сарае с маленькой прачечной в конце вашего участка?
— Совершенно верно! У вас найдется минутка? А заодно и выпьем хорошего винца.
— Понимаете… Мне пора на стройку.
— Да полно вам! Стаканчик мюскаде из Басс-Гулена. Прямо от производителя. Прекрасное вино, уверяю вас.
Сомнения Гутра длились недолго, и он уселся в машину.
— Но только на минутку! Тэлад уже ждет меня.
Они молча проехали несколько сотен метров, петляя между роскошными виллами. Равинель остановил машину возле железных ворот, украшенных табличкой «Веселый уголок», и дал продолжительный гудок.
— Подождите выходить. Сейчас моя жена нам откроет.
— Она, может быть, еще спит, — заметил Гутр.
— В такой-то час? Да еще в субботу? Вы шутите.
Он выдавил из себя улыбку и еще раз просигналил.
— Ставни еще закрыты, — сказал Гутр.
Равинель вышел из машины и крикнул:
— Мирей!
Гутр тоже вышел из машины.
— Она, должно быть, пошла на рынок.
— Вряд ли. Она же знает, что я должен приехать. Я ее всегда предупреждаю, если есть такая возможность.
Равинель сам открыл ворота. Голубое небо проглядывало кое-где в разрывах облаков.
— Бабье лето, — сказал Гутр. И добавил: — Ваши ворота в плачевном состоянии. Надо бы ими тоже заняться.
В почтовом ящике лежала газета. Равинель вынул ее вместе с торчащей из нее открыткой.
— Моя открытка, — пробормотал он. — Значит, Мирей ее не получила. Наверное, поехала к брату. Не дай Бог, если с Жерменом что-нибудь случилось. После войны он сильно сдал.
Он пошел к дому.
— Только скину пальто и вас догоню. Вы же знаете дорогу.
В доме пахло затхлостью и сыростью. Равинель зажег в коридоре лампу с розовым абажуром с кисточками. Мирей сделала его сама по модели, которую нашла в журнале «Мода и досуг». Гутр по-прежнему топтался у крыльца.
— Идите, идите, — крикнул ему Равинель, — Я иду следом.
Он задержался на кухне, чтобы дать Гутру возможность отойти подальше. Гутр крикнул, уже издали:
— До чего же хорош цикорий! У вас легкая рука.
Равинель вышел, оставив дверь дома открытой. Чтобы немного успокоиться, закурил сигарету. Гутр уже подходил к сараю. Потом он вошел, а Равинель остановился посреди аллеи, не в силах сделать больше ни шагу. Он не мог даже дышать.
— Эй, господин Равинель!
Гутр звал его, но ноги отказывались повиноваться Равинелю. Как поступить? Закричать, разразиться рыданиями? Или упасть Гутру на грудь, как это сделал бы человек, потерявший голову от горя? Гутр появился в дверях сарая.
— Вы уже видели?
Равинель вдруг с удивлением заметил, что он бежит.
— Что? Что случилось?
— Ох! Да не расстраивайтесь вы так. Все это еще можно поправить. Посмотрите!
Он показал на стропила и кончиком своего складного метра потыкал в дерево.