Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 10)
— Что случилось? — грубо спрашивает Люсьена.
— Неужели непонятно? Что-то с двигателем… Скорее всего, карбюратор.
— Только этого не хватало!
Как будто он это нарочно подстроил. И конечно, совсем рядом с Ле-Маном, где и ночью движение достаточно интенсивное! Равинель выходит из машины, чувствуя, как сердце его начинает колотиться в груди. Ветерок посвистывает в ветвях уже сбросивших листву деревьев. Все шумы, которые он слышит, близки
— Дай мне фонарь.
Она приносит ему фонарь и наклоняется над горячим и грязным двигателем. Отвертка пляшет в его руке.
— Поторопись!
Равинель вовсе не нуждается в ее понуканиях. Он тяжело дышит, копаясь в удушливом смраде бензина и масла. Жиклер вывернут. Теперь его надо разобрать и положить куда-нибудь крошечные винтики. Их с Люсьеной спасение зависит от одного из этих крохотных кусочков металла. Пот выступает у Равинеля на лбу, щиплет уголки глаз. Он садится на подножку, аккуратно раскладывает перед собой детали карбюратора. Люсьена пристраивает в тряпках фонарь и принимается ходить по дороге.
— Ты лучше бы помогла мне, — замечает Равинель.
— Может, так было бы быстрее. Но не думаешь ли ты…
— О чем?
— Да о том, что первый же автомобилист может остановиться и спросить, что у нас стряслось!
— Ну и что?
— А то, что, может быть, он захочет нам помочь!
Равинель продувает маленькие медные трубочки, рот его наполнен противной кислой слюной. Он уже не слышит замечаний Люсьены. Он чувствует только, как кровь стучит в висках. И дует, дует… Наконец он переводит дух.
— …полиция!
Ну что она мелет, эта Люсьена! Равинель протирает глаза, смотрит на нее. Она испугана. Без сомнения! Она буквально умирает от страха! Она хватает свою сумочку. Равинель вскакивает с жиклером в зубах и бормочет:
— Ты что?.. Хочешь оставить меня одного?
— Да послушай же, идиот!
Шум машины. Едет из Ле-Мана. Она оказывается возле них прежде, чем они успевают что-либо предпринять. В свете ее фар они чувствуют себя как будто голыми. Большая черная машина останавливается возле их пикапа.
— Что-нибудь серьезное? — спрашивает веселый голос.
В темноте угадывается грузовик. Из окна высовывается мужчина. Огонек сигареты слегка освещает его лицо.
— Да нет, — отвечает Равинель, — я уже почти закончил.
— Ежели дамочка пожелает доехать со мной, то я не против.
Мужчина смеется, машет на прощание рукой, и грузовик удаляется в скрежете переключаемых скоростей. Люсьена молча опускается на сиденье. Равинель взбешен: ведь это первый раз, когда она назвала его идиотом!
— Возьми себя в руки, доставь мне такое удовольствие! И держи свои замечания при себе! В том, что мы оказались в таком положении, ты виновата не меньше, чем я.
Неужели только что она действительно собиралась удрать? Добраться до Ле-Мана? Как будто они не связаны теперь невидимой нитью. Как будто ее бегство может хоть что-нибудь изменить.
Люсьена молчит. Глядя на нее, можно понять, что она решила больше не трогаться с места. Пусть он сам выпутывается! А ведь собрать карбюратор в практически полной темноте, пристраивая фонарь то на аккумуляторе, то на крыле, то на катушке зажигания, — тоже нелегкое дело. Каждую секунду ожидаешь, что какая-нибудь гаечка выскользнет из рук и затеряется между камешков. Однако злость придает пальцам Равинеля такую уверенность и ловкость, какой они никогда не обладали. Он осматривает машину, включает стартер. Отлично! Двигатель завелся с пол-оборота. Тогда, уже из чистого озорства, Равинель берет канистру и не спеша переливает бензин в бак. Мимо них проносится бензовоз, на мгновение освещая своими фарами салон машины и длинный сверток из зеленого блестящего брезента. Люсьена съеживается на сиденье. Ну и черт с ней! Он с грохотом ставит на место пустую канистру, аккуратно закрывает дверцу. Теперь в путь! Половина первого ночи. Равинель жмет на акселератор. Ему почти весело. Ведь он видел испуг Люсьены! Она не была так испугана ни тогда в ванной, ни в какой-либо другой момент. Почему? Ведь риск был ничуть не больше. Во всяком случае, с этого момента в их отношениях что-то изменилось. Она почти предала его. Он, конечно, никогда об этом не упомянет, но пусть теперь она только попробует заговорить с ним тем тоном, к какому привыкла!..
Красные огоньки бензовоза приближаются. Равинель обгоняет его и уходит вперед. Вот и Бос. Небо прояснилось, стали видны звезды. О чем она думала, когда схватила свою сумку? О своем положении, о своей карьере? Она, конечно, презирает его. Ну как же, простой коммивояжер! Он уже давно это чувствует. Она держит его за простачка и просто не думает о том, что он прекрасно улавливает все нюансы ее настроения. Но не такой уж он простак!
Ножан-ле-Ротру. Длинная улица, кривая и узкая. Небольшой мост над водной гладью, поблескивающей в свете фар. Знак:
Черт побери, жандармы! Трое или четверо. «Ситроен» перегораживает дорогу, на обочине мотоциклы. Все залито ярким светом, окрашивающим в желтый цвет сапоги, портупеи, лица. Жандармы машут руками. Придется остановиться. Равинель гасит фары. К горлу внезапно подступает тошнота — совсем как тогда, в ванной. Он резко тормозит, и Люсьене, чтобы не удариться головой о стекло, приходится упереться в приборную доску. Она вскрикивает. Теперь виден только свет фонаря, который освещает капот, затем кузов. В этом свете возникает фуражка жандарма, который заглядывает в стекло. Его глаза встречаются с глазами Равинеля.
— Откуда едете?
— Из Нанта. Я коммивояжер.
Равинель подумал вдруг, что это уточнение может их спасти.
— Вы не обгоняли грузовик возле Ле-Мана?
— Вполне возможно. Я не обратил внимания.
Глаза жандарма перемещаются на Люсьену. Равинель спрашивает как можно более непринужденно:
— Гангстеры?
Жандарм бросает взгляд за сиденье и гасит свой фонарь.
— Мошенники! Перевозят перегонный куб.
— Ну и ремесло! Мое мне больше нравится.
Жандарм отходит. Равинель медленно трогается с места, проезжает мимо полицейских, постепенно прибавляет скорость…
— Слава Богу! А то я уже подумал…
— Я тоже об этом подумала, — отвечает Люсьена.
Он с трудом узнал ее голос.
— Во всяком случае, не исключено, что он запомнил номер нашей машины.
— Ну и что из того?
Что в этом предосудительного? Равинель и не собирался скрывать от кого-либо эту свою ночную поездку. В некотором смысле даже желательно, чтобы жандарм записал его номер. Тогда в случае необходимости он мог бы стать свидетелем… Вот только одна закавыка. Женщина в машине. Но, может быть, жандарм об этом не вспомнит?..
Стрелка часов продолжает свой монотонный бег. Три часа. Четыре часа. Шартр где-то далеко, на юго-востоке. Поворот на Рамбуйе. Ночь по-прежнему темным-темна. Не зря ведь они выбрали именно ноябрь для осуществления своего плана. Однако машин становится все больше. Молоковозы, грузовички, почтовые машины. Теперь Равинелю уже не до размышлений. Он внимательно следит за дорогой. Вот и въезд в Версаль. Город еще спит. Уборочные машины двигаются в ряд, следуя за огромным грузовиком, больше похожим на танк. Усталость обрушивается на плечи Равинеля. Ему хочется пить.
Виль-д’Авре… Сен-Клу… Пюто… Везде дома. Но ни в одном окне за закрытыми ставнями еще не горит свет. После инцидента с жандармами Люсьена не проронила ни слова, не сделала ни жеста. Однако она не спит. Она пристально смотрит в ветровое стекло перед собой.
А вот и темная, кажущаяся бездонной Сена. Первые дома Ангьена. Равинель живет неподалеку от озера, в конце небольшого тупика. Он поворачивает, выжимает сцепление, выключает зажигание. Машина продолжает ехать по инерции, совершенно бесшумно. Равинель останавливается на маленьком пятачке, которым заканчивается улочка. Выходит из машины. Руки у него так одеревенели, что он с трудом удерживает ключ. Наконец он распахивает ворота, загоняет машину и сразу же закрывает их. Справа, в тени, — дом, слева гараж, более похожий на блокгауз. В конце аллеи, идущей вниз и окаймленной деревьями, виднеется сарай.
Люсьена вдруг пошатнулась и вынуждена была схватиться за ручку двери машины. Видно, у нее затекли ноги: она начала разминать их, сначала одну, потом другую. Лицо у нее хмурое, замкнутое, как в худшие их дни. Равинель уже открыл заднюю дверцу пикапа.
— Помоги-ка мне!
Сверток цел и невредим. Лишь один край брезента слегка соскользнул, обнажив сморщившуюся от воды туфлю. Равинель тянет сверток на себя. Люсьена берется с другой стороны.
— Ну что, пошли?
Он кивает головой. Друг за другом, полусогнувшись, они спускаются по аллее, вдоль которой посажены подстриженные грушевые деревья, образующие нечто вроде живой изгороди. Сарай служит одновременно и прачечной. Небольшой ручеек медленно течет мимо наклонных мостков. Потом он расширяется, образует маленький водопад и после поворота теряется в озере.
— Фонарь!
Люсьена снова начинает командовать. Они положили сверток на мостки. Равинель светит электрическим фонарем, а Люсьена начинает разворачивать брезент. Тело поворачивается как бы само по себе. Одежда Мирей вся помялась и потеряла форму, а на ее лице под растрепанными и уже высохшими волосами застыла гримаса. Теперь достаточно одного толчка. Тело скользит по доске и падает в воду, подняв небольшую волну, докатившуюся до противоположного берега. Еще немного. Люсьена толкает тело ногой, и оно погружается в воду целиком. Она ощупью собирает брезент: Равинель уже погасил фонарь. Ей приходится тащить брезент к машине. Двадцать минут шестого.